Здравствуйте! Меня зовут Ажар Доненбаева. Я телесно-ориентированный психолог и соавтор «Теории времени и сознания», которую мы разработали совместно с физиком Досаевым Асаном.
Сегодня мы завершаем вводный блок курса. За 17 лекций мы с Вами прошли путь длиной почти в три с половиной миллиарда лет: от первых самовоспроизводящихся молекул РНК до сознания и личности современного человека XXI века. Мы реконструировали эволюцию петель обратной связи потока вещества, энергии и информации открытых термодинамических систем, далеких от равновесия, чтобы восстановить недостающее звено между материальными химико-физическими процессами и переживаниями человека, которые ощущаются нематериальными и субъективными.
В 18-й лекции курса мы рассмотрим психопатологии как нарушения режимов гейн-контроля петель обратной связи. Это важный шаг к пониманию природы сознания, поскольку без объяснения сбоев в нормальных режимах работы системы ее модель не может обладать достаточной объяснительной силой.
В Теории времени и сознания личность понимается как устойчивый нейронный ансамбль, а сознание — как процесс развёртывания связей между ансамблями и настройки гейн-контроля по отношению к предыдущему контуру регуляции, где мозг выступает как связка «тело–мозг». В этой рамке онтогенез представляет собой генетически заданный период настройки этих контуров, конкретное содержание которого определяется средой и группой. Поэтому предлагаемая нами модель сознания и личности не игнорирует психопатологии, а изначально включает их в своё объяснительное поле как нарушения процессов настройки петель обратной связи. Когда контуров регуляции много и они многократно вложены друг в друга, такие сбои, к сожалению, неизбежны — так же, как неизбежны мутации РНК.
С этой точки зрения психопатологии оказываются не «ошибкой системы», а оборотной стороной её сложности: платой за попытку удерживать высокий уровень порядка в открытой системе, подчиняющейся общей тенденции роста энтропии во Вселенной. Чем более организованной становится конфигурация такой системы, тем больше у неё возможностей для тонкой настройки — и тем больше потенциальных точек, в которых эта настройка может дать сбой.
Затем мы подведём итоги нашей работы и обсудим, что нас ждёт дальше: какие исследования, эксперименты и практические применения уже стоят на пороге и какие перспективы и практические выводы открывает наша теория. В завершение мы также расскажем о наших планах на ближайшее будущее.
ПСИХОПАТОЛОГИИ В ПСИХОДИНАМИКЕ
В нашей рамке у психопатологии есть общий знаменатель: во всех случаях мы имеем дело с теми или иными соматическими нарушениями — сбоями в телесных и нейровегетативных петлях, на фоне которых личность уже не может устойчиво удерживать целостность опыта и тогда сознание распадается. Система «тело – мозг – нейронные ансамбли» больше не может сгладить флуктуации и поддерживать прежний уровень организации, и эта дезрегуляция становится видна как психопатологическая симптоматика.
Однако психопатологии описать столь же математически строго, как характеры, невозможно. В случае характерологической динамики мы имеем дело с конфликтом между мозгом как системой и нейронными ансамблями. Причины таких конфликтов могут быть сколь угодно мультифакторными (психологическими, генетическими, телесными, нейрохимическими, сосудистыми, инфекционными, травматическими или их сочетаниями), но верхний контур гейн-контроля при этом остаётся целостным, личность и сознание сохранены, однако гейн-контроль может фиксироваться в одном из трёх базовых режимах на каждой стадии развития. С учётом семи описанных нами стадий онтогенеза это даёт максимум 7×3 = 21 устойчивую конфигурацию, которые и образуют спектр характеров. Каждый характер при этом остаётся уникальным, но поддаётся описанию, систематизации причин и построению понятной стратегии коррекции.
Психопатологии затрагивают более глубокие уровни гейн-контроля уже в системе «тело–мозг». Мы рассматривали, что внутри мозга можно выделить три ключевые нейронные петли обратной связи, выстраивающие собственный гейн-контроль по отношению к телесным процессам: инстинктивную (долимбическую сенсомоторную), лимбическую и неокортикальную. Уже на уровне инстинктов действуют семь базовых инстинктивных систем как контуры гейн-контроля физико-химических и моторных реакций, описанных Я. Панксеппом. К долимбической регуляции добавляется гейн-контроль со стороны лимбической и неокортикальной петель обратной связи, которые кратно увеличивают число возможных вариантов нарушений в системе «тело–мозг как система».
Однако в дикой природе регуляцию подобных отклонений осуществляет естественный отбор. Животные с выраженными нарушениями регуляции с высокой вероятностью не выживают и не передают свои особенности потомству. Возможно, это одна из причин, по которым нарушения гейн-контроля в системе «тело–мозг как система» не имеют такого уровня адаптаций и фиксаций, как характеры у человека. На уровне «мозг как система – нейронные ансамбли» характерологические фиксации могут быть относительно устойчивыми и при этом сохранять даже нарушенный режим гейн-контроля. Единичные же случаи грубых нарушений более базовых контуров у животных в природе отбраковываются естественным отбором и не успевают закрепиться в виде адаптивных стратегий орагнизма.
У человека, за счёт развития культуры и социальных форм поддержки, такие нарушения могут накапливаться из поколения в поколение и успевают выстраивать сложные системы адаптаций. Поэтому характеры фиксируются в устойчивые конфигурации, тогда как в области психопатологий число возможных конфигураций настолько велико и динамично, что их комбинаторное описание практически невозможно, хотя сами принципы гейн-контроля до определённой степени поддаются классификации и объяснению.
Важно подчеркнуть, что этот раздел Теории времени и сознания не оспаривает, не подменяет клиническую психиатрию и не претендует на роль диагностического справочника. Его задача — показать, что психопатологии естественно выводятся из динамики петель обратной связи. Это принципиально важно для теории сознания: если она не может описать, как и почему сознание нарушается, значит, ей не хватает объяснительной силы, чтобы адекватно описывать его работу в норме.
В нашей теории личность как устойчивый нейронный ансамбль осуществляет гейн-контроль над работой мозга как системы, а мозг, в свою очередь, через нейромодуляторы регулирует телесные петли обратной связи. Каждый последующий уровень организации вводит новые петли и тем самым формирует новую суперпозицию по отношению к предыдущему — вплоть до молекулярных механизмов, включая процессы на уровне РНК.
При рассмотрении нормы и характеров в онтогенезе личности и сознания мы опирались прежде всего на пару «мозг как система – нейронные ансамбли». Но когда адаптационных ресурсов мозга и нейронных ансамблей уже не хватает или генетические и соматические контуры не позволяют мозгу как системе выстроить собственный уровень гейн-контроля физико-химических процессов тела, мы имеем дело уже не с особенностями характера, а с психопатологией.
В нашей рамке психопатологии — это психосоматические состояния, при которых начинается утрата целостности личности и устойчивого режима работы сознания, а нейронные ансамбли распадаются или дезрегулируются.
Тем не менее мы считаем, что теория способна дать каркас, в который можно встроить данные клинической психиатрии и увидеть закономерности там, где они ещё не артикулированы. Наша задача найти общий механизм, на котором сходятся разные факторы, и предложить единый язык описания регуляции через петли обратной связи, энергобюджет и гейн-контроль, связав психологические конфликты с нейронными механизмами, а нейронные — с телесными. Такая модель позволяет рассмотреть возможность создания рамки для систематизации расстройств не только по симптомам, но и по уровню и типу разрыва регуляции.
В перспективе наша теория даёт возможность обосновать и рассмотреть случаи, когда психопатология может возникнуть, во-первых, в ситуации, когда пределы адаптации мозга оказываются исчерпаны: распадается гейн-контроль на «личностном» уровне, и система больше не может стабильно координировать нижние телесные контуры и подчиняться верхним. Во-вторых, когда телесные структуры изначально не позволяют выстроить два уровня гейн-контроля (по генетическим, физическим, химическим причинам), и уже на фазе формирования феноменального опыта возникают сбои.
Если наши предположения и гипотезы подтвердятся, теория может стать богатым материалом для исследования в области психиатрии, потому что наша модель сознания не просто позволяет задним числом объяснять нарушения личности и сознания, а изначально включает в себя принципы их возможного нарушения.
Это задаёт иной угол зрения на психопатологии: психические расстройства можно описывать не только как набор симптомов, а как определённый профиль нарушения регуляции петель обратной связи между телом, мозгом и личностью, с указанием уровня и временного масштаба разрыва. Такая оптика делает более прозрачными различия между пациентами с формально «одинаковым» диагнозом и, напротив, родство тех состояний, которые традиционно разводятся по разным классификациям.
Кроме того, эта рамка предлагает язык для обсуждения лечебных стратегий: какие петли нужно стабилизировать в первую очередь, на каких временных масштабах мы ожидаем изменений, где уместнее биологические вмешательства, а где — психотерапевтические и социальные. Она может служить мостом между биологической и феноменологической психиатрией, между психиатрией, психотерапией и соматической медициной. Авторы теории в этом смысле не претендуют на роль клиницистов и не обладают достаточной компетенцией для пересмотра диагностических систем, но могут предложить модели и гипотезы, которые, как нам кажется, заслуживают обсуждения и эмпирической проверки.
Предлагаемая нами модель сознания и личности позволяет разработать программы исследования клинических данных с параметрами гейн-контроля, горизонтами и энергобюджетом, с химическим и генетическим уровнями патологии. Одновременно можно будет проследить имеющиеся биографические данные как конфликт, спустившийся на телесный уровень, либо разрушение вышестоящих систем через телесные дисфункции.
В любом случае мы полагаем, что теория может задать направление для исследований и возможные объективные метрики динамики психопатологий.
ДИНАМИЧЕСКАЯ ПРИРОДА ПСИХОПАТАЛОГИЙ
Теория времени и сознания предлагает новый взгляд на психопатологии, рассматривая нарушение личности и сознания как дезрегуляции на уровне более глубоких петель обратной связи. В этом случае шум и нестабильность прорываются наверх: гейн-контроль перестаёт распознавать, правильно фильтровать и обрабатывать входящие внешние и внутренние сигналы. Система выходит из области устойчивого неравновесного порядка, флуктуации перестают гаситься и начинают расти лавинообразно. В результате система подходит к точке бифуркации и либо рушится, переходя к хаотическому состоянию но в пределах конфигурации сознания человека, либо скачком перестраивается в другую конфигурацию порядка с иными параметрами и связями, но в этом случае поведение остается устойчивым.
Поэтому часть психопатологий касается прежде всего содержания сознания — как, например, при шизофрении или бредовых расстройствах. Поведение в таких случаях становится непредсказуемым, потому что общая структура процессов сознания остаётся сохранной, тогда как нарушаются каналы восприятия и оценки значимости сигналов.
Например, при шизофрении речь и мышление процессуально сохраняются: человек может строить развернутые высказывания, оперировать абстракциями и формальной логикой, но исходные данные для этих рассуждений уже искажены. Тогда бред в этой рамке — это не «отсутствие логики», а логика, построенная на ложных входных сигналах и аномально завышенной значимости отдельных совпадений. Галлюцинации, в свою очередь, можно понимать как пример того, как шум из нижних петель обратной связи воспринимается системой как реальный внешний или внутренний сигнал. В результате поведение остаётся человеческим по форме, но теряет предсказуемость и согласованность с объективной ситуацией.
Теория времени и сознания позволяет проследить закономерности формирования таких нарушений. Когда нейросоматические сбои приходятся на онтогенез или текущее функционирование контуров гейн-контроля нейронных ансамблей в системе «мозг–тело», мы прежде всего наблюдаем нарушения содержания сознания при относительной сохранности базовых регуляторных процессов. Эти нарушения связаны с шизоидно-параноидной, нарциссической, истерической и экзистенциальной стадиями онтогенеза.
В клинической психиатрии к этой группе мы относим, прежде всего, шизофрению и параноидные психозы, а также нарциссическое и истерическое (гистрионическое) расстройства личности, различные формы сверхценных и фанатических убеждений. У животных подобные расстройства практически не встречаются, поскольку соответствующие ступени развития восприятия у них не формируются.
В других случаях, при изменении формы сознания, а не только его содержания, мы наблюдаем поведение, отличающееся от типично человеческого, но при этом достаточно стабильное, хотя нередко и социально неприемлемое. Мы уже обсуждали, что при психопатии само сознание и личность сохранены, но имеют иную организацию. В этом случае происходит как бы «обратный» по сравнению с психозами процесс: сигналы реальности остаются релевантными и не искажаются до уровня бреда или галлюцинаций, но проходят по иным каналам обработки и получают другую систему весов и значимости.
Степень таких структурных изменений зависит от возраста, в котором они формируются. Чем позже в онтогенезе закрепляется иная конфигурация гейн-контроля, тем меньше она затрагивает искажение личности и тем меньше переживается как что-то «чужое» или патологическое. Более поздние изменения, возникающие уже на фоне ранее сформированной структуры «Я», как правило, частичны, сохраняется хотя бы частичное осознание последствий своих действий, что делает такие состояния более доступными для коррекции и перестройки.
Когда нарушения приходятся на самый ранний уровень гейн-контроля мозга как системы по отношению к соматическим процессам, меняется не столько содержание, сколько сама конфигурация петель обратной связи, которые искажают процессы сознания себя как личности. Эти состояния мы связываем с нарушением функционирования или развития на аутоцентрической (аутической) стадии, когда формирование нейронных ансамблей замыкается преимущественно на собственных телесных и сенсорных контурах.
К этой категории мы относим тяжёлые нейроонтогенетические состояния (глубокие формы расстройств аутистического спектра, некоторые варианты тяжёлого ДЦП с выраженным нарушением контакта и саморегуляции), а также крайние формы психопатического развития, при которых формируется устойчивая, но качественно отличающаяся от типично человеческой конфигурация «Я» и иная форма отношений с другими людьми, которые чаще воспринимаются как объекты, а не личности.
Современная психиатрия рассматривает психопатию преимущественно как расстройство с выраженным генетическим компонентом, а расстройства аутистического спектра — как нарушения нейроонтогенеза.
Теория времени и сознания предлагает посмотреть на эти данные под другим углом — через призму гейн-контроля нейронных ансамблей в системе «тело–мозг».
Мы уже обсуждали, что при повторяющихся эпизодах насилия в раннем онтогенезе пороги срабатывания инстинктивных программ могут быть резко завышены. В результате лимбические структуры мозга не получают достаточного диапазона безопасного аффективного опыта, не развиваются полноценные эмоции и тонкая настройка привязанности. Сигналы от тела и среды при этом остаются сохранными, в отличие от галлюцинаций при шизофрении, однако они не могут быть в полной мере восприняты и интегрированы нейронными ансамблями личности, не превращаются в переживания и не включаются в устойчивый аффективный контур.
Иначе говоря, при психопатическом развитии формируется отдельная, хотя и патологически организованная личность, способная удерживать конфигурацию «Я» и строить устойчивые, пусть и искажённые, отношения с миром.
В отличии от психопатии при аутоцентрических деформациях тяжёлого спектра сама личность не до конца выделяется как автономная структура, принадлежащая ребёнку: значимость остаётся замкнутой преимущественно на телесных и сенсорных петлях, а границы между «Я» и внешним миром остаются неоформленными или крайне размытыми.
В этой рамке оба состояния могут иметь общую генетическую уязвимость, однако конкретная клиническая траектория и степень выраженности в значительной мере зависят от окружения — от того, как ранний опыт настраивает пороги срабатывания инстинктивных и лимбических петель.
Такой подход нам кажется перспективным прежде всего тем, что предлагает преодолеть дихотомию «генетика или среда». Генетика в этой модели задаёт исходную конфигурацию петель гейн-контроля — чувствительность инстинктов, диапазон эмоций, особенности неокортикального торможения. Окружение же через повторяющиеся паттерны нагрузки сдвигает пороги их срабатывания и закрепляет те или иные режимы. Один и тот же генетический профиль при разных траекториях раннего опыта может дать весьма различающиеся клинические исходы — от компенсированных форм характеров, до тяжёлой психопатии.
Во-вторых, становится объяснимым механизм, через который ранняя травматизация имитирует или усиливает врождённые нарушения: не «добавляет» ещё один фактор риска сверху, а перенастраивает сам гейн-контроль инстинктивных и лимбических петель. Это объединяет в одном языке данные о нейроонтогенезе, генетической уязвимости и влиянии среды.
В-третьих, такая рамка задаёт практическую перспективу: если мы понимаем психопатию как определённый режим настройки петель гейн-контроля, то работа с окружением, формирование безопасного аффективного поля и своевременная поддержка ребёнка становятся не «психологическими дополнениями» к биологической модели, а вмешательствами, влияющими на саму конфигурацию системы.
Более того, наша теория позволяет объяснить, почему даже у взрослой, относительно здоровой личности после сильнейших потрясений или в специфических социальных условиях могут возникать психопатоподобные состояния. Мы говорим о петлях регуляции: если нагрузка пересекает пороги срабатывания инстинктивных программ, нижние контуры могут временно перехватывать управление, а неокортикальный гейн-контроль — ослабевать. Частично такое поведение наблюдалось у «охранников» в скандальном Стэнфордском тюремном эксперименте, в описаниях жестокости надзирателей концлагерей и в других ситуациях, где роль, власть и экстремальный контекст как бы легитимируют инстинктивную агрессию. В этих случаях речь не обязательно идёт о стабильной психопатической личности, но о переходе системы в иной режим гейн-контроля под давлением обстоятельств.
При этом аналогичный срыв регуляции может происходить и там, где человек никак не причастен к событию своими действиями. Не связанных с их действиями. В нашей рамке сильное эмоциональное потрясение тоже можно рассматривать как резкое нарушение работы лимбической петли обратной связи. Например, утрата близкого человека в экстремальных обстоятельствах, сопровождающаяся массивным выбросом нейромедиаторов и срывом регуляции, может запустить принципиально разные траектории в зависимости от того, как система пытается восстановить устойчивость.
Если обстоятельства не дают человеку возможности найти приемлемое объяснение происходящему, если внешние причины кажутся непонятными или непереносимыми, нарушается сам сигнал — восприятие внешней реальности или внутренних состояний. В этом случае формируются психотические, шизофреноподобные картины.
Если же в опыте человека имеется объект, на который может быть направлен аффект, та же нагрузка может реализоваться по психопатическому типу: в большей степени изменяется внутренний режим аффективного отклика, вплоть до его «отключения». Тогда сохраняются ориентировка в реальности и реалистичность сигналов, но формируется жёсткая, ригидная схема поведения, например возмездия, вплоть до совершения противоправных действий в отношении того, кого субъект считает ответственным. То есть сама реальность воспринимается почти адекватно, но радикально меняется конфигурация переживаний и их включённость в отношения с другими.
В этой рамке Теория времени и сознания может дать иной взгляд на понимание ПТСР. Мы можем рассматривать посттравматическое стрессовое расстройство как попытку системы перенастроить гейн-контроль после экстремальной нагрузки, а не как «поломку» в чистом виде. Флэшбеки, ночные кошмары, избегание, гипервозбуждение — всё это способы удержать травматический опыт внутри рабочего пространства сознания и постепенно встроить его в конфигурацию личности, чтобы не допустить полного срыва петель регуляции. В нормальном течении ПТСР эта перестройка выполняет защитную функцию: система ищет новый устойчивый режим работы, в котором память о событии может сосуществовать с повседневной жизнью.
С этой точки зрения, парадоксально, но отсутствие признаков ПТСР после крайне тяжёлой травмы может говорить не о «здоровье», а о возможной патологической компенсации. Если сильнейшая психотравма не оставляет заметного следа в переживаниях, это может означать, что переработка опыта ушла в жёсткую диссоциацию, «отключение» аффекта или хроническую соматизацию. В этих случаях травматический материал как бы «обходит» уровень сознания и эмоций и фиксируется на других уровнях петель гейн-контроля: либо на уровне установки порогов инстинктивных программ, либо на уровне телесных контуров.
Такой подход может стать важным направлением для исследования. Накопленный опыт работы как с пережившими геноцид в Уганде и другими жертвами массового насилия, так и с участниками военных конфликтов, бывшими бойцами и исполнителями насильственных действий, косвенно показывает, насколько трудно личностной системе вернуться к прежнему состоянию после того, как были пересечены пороги срабатывания инстинктивных программ. Если в терминах нашей теории речь идёт о долговременном сдвиге гейн-контроля на уровне инстинктов и лимбики, то становится понятнее, почему привычные психотерапевтические и социальные меры оказываются недостаточными: мы имеем дело не просто с «памятью о травме», а с новой конфигурацией петель регуляции, которая сложилась и у жертв, и у тех, кто оказался вовлечён в насилие как исполнитель.
Если такая теоретическая рамка будет подтверждаться эмпирически, это может дать несколько важных следствий. Мы сможем по-новому ставить вопросы профилактики массового насилия и радикализации: не только в категориях идеологии и политики, но и в терминах того, какие условия среды систематически сдвигают пороги срабатывания агрессии, страха, подчинения.
Кроме того, появится более серьёзное основание для обсуждения ответственности за информационные потоки: фильмы с насилием, игры, медиа-контент, которые хронически активируют инстинктивные контуры, можно рассматривать не просто как «развлечение», а как фактор настройки гейн-контроля у ещё не сформировавшихся или уязвимых систем.
Наша модель сознания может обосновать необходимость длительных, телесно и социально ориентированных программ реабилитации после экстремального опыта: если сдвинуты базовые петли регуляции, то одного инсайта или краткосрочной терапии недостаточно, нужна среда, которая месяцами и годами поддерживает новые режимы работы тела, эмоций и отношений.
И наконец, это создаёт язык для диалога между нейронаукой, психиатрией, психотерапией и социальными науками: мы можем обсуждать одни и те же явления — от ПТСР и психопатии до влияния медиа и культуры насилия — в терминах общих механизмов гейн-контроля, а не как набор несвязанных наблюдений.
Для расстройств аутистического спектра такая рамка тоже может быть перспективной исследовательской программой. Она позволяет рассматривать не только спектр проявлений и течения РАС, но и спектр возможных причин и условий их развёртывания, снимая конкуренцию между «биологическими» и «психологическими» подходами. Это особенно важно на фоне роста диагностируемых случаев РАС в современном мире.
Мы уже говорили, что в первые месяцы жизни у ребёнка формируется базовый объект самонаблюдения. В этом контексте современные практики обращения с младенцем — от дефицита эмоционального контакта до, наоборот, чрезмерной опеки и ранней когнитивной «прокачки», продиктованной социальными трендами, — можно рассматривать как потенциально значимые факторы настройки аутоцентрических петель. Теория времени и сознания не утверждает, что эти факторы «вызывают» РАС, но предлагает включить их в поле эмпирического исследования как возможные модифицирующие условия течения и проявлений нейроонтогенетической уязвимости, поскольку они естественно вытекают из теоретической модели и описанных стадий формирования личности.
На последующий этапах формирования гейн-контроля «тело-мозг как система», то есть симбиотической и социальной стадиях развития, где уже сформированы более зрелые контуры нейронных ансамблей, отвечающих за привязанность, объектные отношения и сложное социальное поведение, мы, как правило, не наблюдаем столь радикального изменения формы сознания, как при нарушении аутической (аутоцентрической) стадии развития, дающие психотические состояниях и проблемы с личностью. Однако на этих уровнях становится особенно заметна зависимость психопатологии от телесного и нейровегетативного фона. Клинически это проявляется в расстройствах аффективного и пограничного спектра: пограничном расстройстве личности, биполярном аффективном расстройстве, рекуррентных депрессиях. Их симптоматика тесно связана с состоянием тела — с циркадными ритмами, сном и бодрствованием, гормональной регуляцией, вегетативной нервной системой, хроническими соматическими заболеваниями.
Это третья группа нарушений: при сохранности структуры личности и формы сознания, гейн-контроль частично или периодически утрачивает управление, которое на время перехватывают нижние контуры регуляции — телесные, вегетативные, аффективные.
От характерологической фиксации такие состояния отличаются тем, что при фиксации в пределах адаптации человек переживает внутренний конфликт («я понимаю, что со мной, но всё-таки могу как-то себя сдерживать»), тогда как при психопатологии он может сохранять или нет осознание происходящего, но утрачивает возможность управлять своим поведением и состоянием тела.
Так, в депрессивной фазе биполярного расстройства человек может ясно осознавать необходимость действовать, вставать, заботиться о себе и других, но физически не в состоянии «поднять своё тело». В фазе же подъёма он понимает, что было бы разумно остановиться, снизить активность, лечь спать, но не может затормозить поток действий и импульсов — нижние контуры регуляции продолжают вести систему, несмотря на сохранное сознательное понимание ситуации.
Соматические нарушения — это как раз случаи, когда регуляция срыва компенсируется за счёт телесного контура. Например, хроническое сжатие диафрагмы ведёт к поверхностному дыханию и ограничивает амплитуду физиологического возбуждения. За счёт этого тело не даёт системе выйти на критический уровень аффективной перегрузки и таким образом сдерживает нарушенные пороги срабатывания инстинктов, не ломая конфигурацию сознания. Цена за такую компенсацию — хроническое напряжение, нарушения дыхания, вегетативные и соматические симптомы. Болезнь в этом случае может принимать затяжной, хронический характер именно потому, что она «держит» систему от острого срыва, беря на себя функцию стабилизации.
Психодинамика позволяет объяснить этот феномен тем, что на симбиотической и социальной стадиях мы имеем дело уже не с недостатками или искажением самой конфигурации «Я», а с дестабилизацией петель обратной связи, которые удерживают баланс между телесным фоном, эмоциями и отношениями с другими.
В отличии от первой группы патологий, свойственные только человеку, многие формы аффективной дезрегуляции и социального стресса находят функциональные аналоги у других социальных животных: мы можем наблюдать депрессивноподобное поведение, фазы повышенной двигательной и поисковой активности, изменения в паттернах привязанности и социальных иерархиях после травмы. Это указывает на то, что соответствующие контуры гейн-контроля формируются филогенетически раньше и эволюционно консервативны, а человек добавляет к ним только более сложный уровень рефлексии и символизации.
Наш подход, таким образом, может дать теоретическое обоснование протекания таких патологий. Связь с характерами и стадиями развития позволяет не только описывать уже сложившееся расстройство, но и предполагать зоны риска и уязвимости.
У Стивена М. Джонсона уже есть модель, связывающая характерологические стили с ранним опытом и нарушениями, но она остаётся преимущественно симптомной и не выстраивает единую структуру привязки патологий и характеров к уровням регуляции. Другие авторы, например Х.Кохут в вопросах нарциссизма как нормы и патологии, также говорят о континууме нарушений, однако в основном на феноменологическом уровне. В этом смысле наша теория может предложить более системный подход: разместить характеры и психопатологии на общей карте петель обратной связи, гейн-контроля и стадий онтогенеза.
Российский детский психиатр, профессор и д. м. н. В. В. Ковалёв описывает четыре основных уровня нервно-психического реагирования у детей.
В самом раннем возрасте (примерно до 3 лет) реакции идут прежде всего через тело и вегетатику: нарушения сна, аппетита, пищеварения, опрятности, повышенная возбудимость, ранние страхи.
В дошкольном и младшем школьном возрасте (около 4–10 лет) на первый план выходят психомоторные проявления: двигательная расторможенность, гиперактивность, тики, заикание, страхи.
Далее, в 7–12 лет, усиливается аффективный уровень: эмоциональная неустойчивость, вспышки агрессии, бегство из дома, негативизм; тут же повышается роль психогенных влияний, так как начинает формироваться самосознание.
В подростковом возрасте (примерно 12–16 лет) доминируют уже эмоционально-идеаторные реакции: сверхценные идеи и интересы, протест, стремление к эмансипации, идеи мнимого уродства, расстройства питания, «метафизическая интоксикация». При этом симптомы разных уровней могут сочетаться и наслаиваться.
В нашей рамке видно, что профессор В.В.Ковалёв, по сути, описывает последовательную настройку петель гейн-контроля: сначала доминируют телесные и вегетативные контуры, затем сенсомоторные, потом аффективные и, наконец, идеаторные (связанные с образами, смыслами и «картинами мира»). То, что он называет разными уровнями реагирования, в терминах Теории времени и сознания — смена ведущего контура обратной связи, через который система «тело–мозг–личность» отвечает на нагрузку. Наслаивание симптомов тоже становится понятным: новые уровни не отменяют предыдущие, а надстраиваются над ними, поэтому при стрессе могут «просыпаться» и более ранние формы реагирования.
Таким образом, ваша модель даёт физиологическое обоснование интуиции и наблюдений В.В.Ковалёва: возрастные типы симптомов — это не просто эмпирическое наблюдение, а отражение того, какой уровень петель гейн-контроля в данный момент является главным каналом переработки стресса.
Важно понимать, что все эти рассуждения задают не клинический протокол, а именно теоретический уровень описания. Мы не подменяем данные эмпирических исследований и не утверждаем готовых диагнозов «по теории». Мы показываем, что разные траектории травматического ответа — ПТСР, психотические эпизоды, психопатическое «онемение» аффекта, хронические психосоматические состояния — можно связать единым языком петель обратной связи, энергобюджета и гейн-контроля. Эти объяснения вытекают из внутренней логики Теории времени и сознания и задают поле для дальнейших исследований: какие именно контуры регуляции берут на себя нагрузку, в каких случаях, и какие клинические последствия это имеет.

ЗАКОНОМЕРНОСТИ ПРОЯВЛЕНИЯ ФИЗИЧЕСКИХ И ПОВЕДЕНЧЕСКИХ ИСКАЖЕНИЯЙ ПРИ ПАТОЛОГИЯХ В ПСИХОДИНАМИКЕ И ТЕОРИИ ВРЕМЕНИ И СОЗНАНИЯ
Для человека нейросоматическая реконфигурация, ставшая результатом бифуркационного перехода от регуляции «тело–мозг» к гейн-контролю мозга со стороны нейронных ансамблей, привела к возникновению личности и сознания. Поэтому возврат к прежней, более простой регуляции «как у животных» уже невозможен по законам генетики: эволюционный переход завершён, старый уровень регуляции «тело–мозг» свёрнут в модуль и не может снова стать ведущим контуром. Наши генетические программы за последние 7,5 миллиона лет выстроены так, чтобы личность и сознание неизбежно формировались; мы уже не можем от них отказаться. Именно в этом зазоре между анатомической сложностью организации человеческого организма и невозможностью отката назад и возникают психопатологии.
В нашей теории психопатология — это состояние, при котором низкоуровневые телесные и нейровегетативные петли обратной связи выходят за пределы диапазона регуляции, и тогда нейронные ансамбли как система утрачивают способность интегрировать их сигналы и компенсировать ошибки. При этом организм человека уже сформирован для гораздо большего потока энергии, веществ и информации, чем тот объём, который в данный момент способны устойчиво обрабатывать нижние уровни регуляции: телесные и вегетативные контуры просто не в состоянии взять на себя тот поток, который обычно перерабатывается нейронными ансамблями.
Иначе говоря, если нарушение затрагивает преимущественно два верхних уровня — мозг как систему и нейронные ансамбли, — то сознание в целом сохраняется, и мы имеем дело с характерологическими фиксациями. Если же дезрегуляция уходит глубже, на уровень связки «тело–мозг», возникают психопатологии: сознание и личность начинают распадаться или стойко деформируются.
Мы уже рассматривали, что нейромодуляторы регулируют не только внимание, эмоции и обучение, но и водно-солевой баланс, работу ЖКТ, иммунную систему, эндокринную регуляцию и другие физические и химические процессы — всю внутреннюю физиологию организма. Одновременно они сообщают мозгу, как системе, о состоянии тела и задают режим восприятия внешних сигналов, необходимый для их обработки.
Физические и химические нарушения могут вызывать сбои в работе нижних петель и приводить к психопатологии. Сон–бодрствование, общий уровень возбуждения, гормональный фон, болевой и интероцептивный сигнал, базовая регуляция аффекта и т.д. должны оставаться в допустимом диапазоне.
Дезрегуляция может иметь и самостоятельные причины «снизу» — инфекции, интоксикации, эндокринные и иммунные сбои, травмы, дефициты и т.д., которые непосредственно нарушают работу телесных контуров и через нейромодуляторы меняют состояние мозга как системы.
Кроме того, важен генетический контур: если в генах есть значимые нарушения, нужная программа онтогенеза может не развернуться полностью или развернуться искажённо, и тогда формируется уязвимая конфигурация работы петель обратной связи. Которую сложно восполнить только воспитанием и уходом.
Второй аспект генетического контура заключается в том, что нарушения онтогенеза приводят к патологиям, при которых чрезвычайно затруднено восстановление петель обратной связи после завершения сензитивного периода. То есть даже при дальнейшем благоприятном окружении система уже не может полностью «догнать» упущенные стадии настройки.
Случаи «детей-маугли» могут косвенно свидетельствовать о том, что при пропуске критических периодов развития даже при сохранном генетическом контуре многие контуры регуляции так и остаются недоразвёрнутыми: не формируются полноценные языковые, социальные и аффективные петли. Если же к этому добавляется исходная генетическая уязвимость, вероятность того, что система «тело–мозг–личность» сумеет восстановиться после срыва, ещё больше снижается. В терминах Теории времени и сознания это означает, что часть петель гейн-контроля остаётся либо неразвернутой, либо жестко искажённой, и дальнейшая адаптация строится уже поверх этой дефектной конфигурации.
Это принципиально важно, потому что наша теория позволяет объяснить, почему при наличии генетических показателей психопатология может не развиться и, наоборот, может возникнуть в отсутствие выраженной генетической составляющей. Такой подход позволяет понять, как среда, опыт и пластичность мозга могут либо компенсировать генетический риск, либо, наоборот, создавать сбои в работе петель обратной связи даже при отсутствии выраженной генетической уязвимости.
Нарушение может возникать и за счёт перегрузки верхних петель: для мозга активность нейронных ансамблей субъективного опыта неотличима от «реальных» стимулов, и длительное перенапряжение на уровне переживаний и смыслов приводит к срыву нейромодуляторной или соматической регуляции.
Таким образом, психопатологии не оказываются чем-то внешним по отношению к модели сознания, а встраиваются в неё как особые режимы работы петель обратной связи.
Это делает саму модель сознания и личности операционализируемой: на её основе можно формулировать проверяемые гипотезы о том, какие параметры телесных, лимбических и неокортикальных петель следует измерять, чтобы оценивать риск, планировать профилактику и точнее определять возможные точки приложения терапевтических вмешательств.
Такой подход позволяет вписать в логику формирования психопатологий и соматическую регуляцию. Мы уже говорили о генетических факторах, когда обсуждали протекание беременности: исходное качество телесных контуров, иммунной и гормональной регуляции задаёт «коридор возможностей» для дальнейшей настройки петель гейн-контроля. Сильная телесная регуляция и относительное здоровье тела могут служить буфером, который позволяет системе выдерживать большее количество стрессов и сбоев без перехода к психопатологии. Слабая же соматическая база, наоборот, сужает этот коридор: любая нагрузка быстрее приводит к дезрегуляции.
В этой рамке становится понятнее, почему одни и те же тяжёлые условия у одних людей приводят к выраженным психопатологическим проявлениям, а у других — нет. Наследственность, качество соматической регуляции, особенности раннего онтогенеза и конфигурация петель «тело–мозг–личность» формируют не только уязвимость, но и запас прочности системы.
Эпигенетика в эту картину тоже органично вписывается. Мы можем предположить, что часть недоразвернутых или искажённых программ онтогенеза может частично компенсироваться за счёт изменения экспрессии генов под влиянием среды: заботы, безопасности, наличия поддерживающих фигур. Забота в последующие периоды развития не отменяет исходной уязвимости, но способна смещать пороги срабатывания стрессовых реакций и перенастраивать некоторые петли гейн-контроля. В терминах Теории времени и сознания это можно понимать как корректировку уже запущенных контуров за счёт длительного воздействия среды, а не как «чудесное исцеление» изначального дефекта.
Даже при наличии одинаковых генетических факторов шизофренический процесс может манифестировать в разном возрасте или не проявиться вовсе. В нашей рамке этому можно предложить как минимум два взаимосвязанных объяснения — через соматическую регуляцию и через социальный контур.
Для начала рассмотрим соматический (гормональный) контур. К сорока годам у многих людей начинается постепенная гормональная перестройка: снижается уровень соматотропного гормона, меняется фон половых гормонов, уменьшается общий ресурс телесной регуляции. В терминах Теории времени и сознания это означает, что один из важных «фонов» гейн-контроля ослабевает: тело хуже держит нагрузку и меньше компенсирует флуктуации в системе «тело–мозг». То, что в более раннем возрасте могло оставаться в состоянии субклинической уязвимости, на этом фоне может впервые «пробиться» в открытую манифестацию: петли обратной связи, которые раньше удавалось удерживать в рабочем диапазоне, выходят за пределы устойчивости.
Второй аспект — изменение социальной архитектуры жизни или утрата фигуры внешней стабилизации. К сорока годам человек часто меньше включён в горизонтальные связи: меньше ровесников «рядом», старшее поколение уходит, круг общения сужается до семьи и работы.
Мы говорили, что шизоидно-параноидная стадия — это момент, когда выстраивается гейн-контроль над эмоциями и одновременно открывается множественность внешних объектов. Если при этом в жизни есть сильная внешняя фигура, она может частично «брать на себя» функцию стабилизации — как внешний контур гейн-контроля. В классическом примере «Психо» именно мать остаётся такой фигурой, не дающей герою стать отдельным субъектом. С одной стороны, это может временно компенсировать уязвимость: пока внешняя фигура жива и присутствует, её контур как бы удерживает систему от распада. С другой — эта же фиксация может мешать переходу к более зрелым стадиям (симбиотической и социальной в человеческом варианте): отдельность этой фигуры слишком остро ощущается, и собственное «Я» так и не доходит до полной автономии.
Скорее всего, здесь имеет значение гендерный и культурный аспект, но он требует дополнительных проверок и исследований. Мы обозначаем его, чтобы не упустить как одно из возможных направлений дальнейшей работы. В традиционных культурах женщины, которых «держали в строгости», затем выходили замуж и посвящали себя мужу, а потом детям, могли просто не сталкиваться в полной мере с вызовами, требующими прожить шизоидно-параноидную стадию как опыт отдельного субъекта среди множества равных объектов. Их жизнь была организована вокруг стабильных симбиотических и иерархических связей: «я как дочь», «я как жена», «я как мать».
В такой конфигурации внешние фигуры (отец, муж, дети, община) во многом берут на себя функцию гейн-контроля, а собственная индивидуальная субъектность, с одной стороны, меньше травмируется столкновением с множественностью мира, с другой — остаётся частично неразвёрнутой. Это может частично объяснять, почему при сходной генетической уязвимости шизофренический процесс у женщин в ряде культур проявляется реже или иначе: систему дольше удерживает внешняя структура, и она позже сталкивается с необходимостью выдерживать множественность объектов самостоятельно.
Но речь идёт не только о женщинах, а в целом о месте человека в мире. Просто исторически именно женская жизнь чаще оказывалась определена традиционными ролями, и поэтому этот эффект лучше всего виден на примере женщин, потому что он все еще сохраняется в современном мире. Здесь действуют более глубокие причины, чем простая эксплуатация: в гормональном и телесном плане женщина во время беременности и родов действительно нуждается в большей защите и поддержке, и во многих культурах вокруг этого формируются устойчивые социальные контуры опеки. На этом примере мы хотим показать общий принцип: религиозные и традиционные системы в нашей рамке можно рассматривать как внешний контур гейн-контроля. Когда человек «отдаёт» часть регуляции внешним правилам, заповедям, ритуалам и фигурам (Бог, община, духовный наставник), на уровне петель обратной связи происходит важная перестройка: конфликт между собственными импульсами, чувствами и когнитивными моделями частично выносится наружу, и решения о том, «как правильно», принимаются не внутри столкновения разных нейронных ансамблей личности, а по уже заданному шаблону.
Подобный механизм может отчасти объяснять и парадоксальные исторические примеры, когда часть освобождённых рабов отказывалась от свободы или стремилась вернуться к прежним хозяевам. Потеря жёсткой внешней структуры воспринимается как разрушение основного контура регуляции: мир множества выборов и ответственности оказывается слишком перегружающим по сравнению с привычной, хотя и угнетающей, системой, в которой решения принимались «снаружи». В терминах нашей теории это можно описать как ситуацию, когда внешний контур гейн-контроля оказывается настолько доминирующим, что отказ от него переживается как угроза самому существованию «Я».
Такой внешний контур задаёт устойчивую надстройку над инстинктами и эмоциями: он снимает часть неопределённости, снижает тревогу выбора, перераспределяет вину и ответственность («так надо», «так правильно», «так сказано»). В результате снижается внутренняя напряжённость между контурами «инстинкты – лимбика – неокортекс», и система может оставаться в зоне адаптации, не доходя до срыва. В этом смысле религия и другие жёсткие нормативные системы могут выполнять стабилизирующую функцию, особенно на шизоидно-параноидной и симбиотической стадиях развития, когда вопрос «что правильно?» и «кто прав?» становится центральным.
С другой стороны, тот же механизм объясняет, почему при избыточной фиксации на внешнем контуре возможно развитие фанатизма: если гейн-контроль почти полностью передан внешней системе правил, внутренняя конфигурация личности остаётся менее проработанной, и любая угроза этой внешней опоре переживается как угроза самому существованию «Я».
Структурированная жизнь, заполненная деятельностью, в нашей рамке выступает как внешний контур гейн-контроля. Распорядок дня, рабочие обязанности, социальные роли и ожидания берут на себя значительную часть регуляции: много решений принимается «по умолчанию», по привычке, по правилам. В результате внутренние конфликты и напряжения просто не доходят до уровня глубокой переработки нейронными ансамблями личности. Система остаётся в режиме функционирования, а не в режиме осмысления.
Именно поэтому при резкой смене образа жизни — выходе на пенсию, увольнении, потере привычной роли, переезде — внешняя структура регуляции рушится. Освобождается большое количество «времени сознания» и энергии, и то, что раньше было задавлено рутиной, поднимается на поверхность как конфликт, тревога, депрессия или даже психотическая симптоматика. В терминах Теории времени и сознания это можно описать как обвал внешних петель гейн-контроля, после чего внутренние ансамбли оказываются перегружены тем, что раньше разгружалось через деятельность.
В этом смысле Теория времени и сознания не просто описывает психопатологию «сверху», а даёт обоснование очень конкретным и часто эмпирически найденным практикам — от трудовой терапии и прогулок до йоги и телесных упражнений с концентрацией внимания.
Мы видим поздние кризисы и «внезапные» расстройства не только как «возрастное» или «характер». Появляется понятный механизм: при потере структуры жизни петли обратной связи лишаются внешней опоры, и система вынуждена перестраиваться. Это позволяет иначе взглянуть на случаи, когда человек «сломался» именно после выхода на пенсию или потери работы.
Отсюда становится понятной ценность трудовой терапии, хобби, регулярной занятости. Не «чтобы человек не думал ерунду», а как способ вернуть внешние петли гейн-контроля и перераспределить нагрузку между уровнями регуляции. Философы, которые любили ходить, — не случайный образ: ходьба и любая ритмическая телесная активность включают нижние контуры «тело–мозг», помогая «заземлить» избыток когнитивной активности.
Это же объясняет, почему работа за компьютером при минимальной физической активности так сильно истощает: не замыкаются телесные петли, энергия застревает на уровне неокортекса и лимбики, и система живёт в хроническом симпатическом напряжении.
Теория даёт понятный язык, почему помогают практики, которые традиционно находятся «на другом конце исследований»: йога, осознанная ходьба, дыхательные упражнения, телесно-ориентированная терапия. В книге одного из известных специалистов по травме  Бессел Ван дер Колка «Тело помнит всё» описана польза йоги. В наших терминах упражнения с концентрацией на теле частично имитируют режим младенчества, когда сознание занято в основном телесной обратной связью.
Длительное мягкое внимание к телу, ритм, дыхание позволяют перенастроить вегетативные петли, снизить уровень базового возбуждения и вернуть системе возможность устойчиво удерживать переживания, не уходя в срыв или диссоциацию.
Кроме того, наш подход даёт и гипотетический мост к эпигенетике: длительное воздействие среды (забота, поддерживающая активность, телесные практики) может не отменить исходную уязвимость, но изменять пороги срабатывания стрессовых реакций и восстанавливать часть нарушенных связей. То есть мы можем говорить не только о рисках, но и о реальных механизмах поздней коррекции.
На сегодняшний день для психиатрии мы можем предложить прежде всего направления исследований. Сама концепция личности как материального нейронного носителя, а сознания — как процесса развёртывания связей между нейронными ансамблями, даёт некоторые интерпретации психопатологий, которые могут оказаться полезными. Мы рассмотрим несколько таких примеров подробнее.
ВЫВОД ИЗ ТЕОРИИ ВРЕМЕНИ И СОЗНАНИЯ ДЛЯ ПСИХОЛОГИИ И ПСИХИАТРИИ
С точки зрения нашей теории личность может существовать как стабильный ансамбль, но тело при этом способно действовать и без её участия. Мы уже показывали, что животные обладают особой формой восприятия — осознанием, когда поведение строится на сохранённом опыте или даже на основе операционной (рабочей) памяти, без развернутого феноменального «Я» через нейромедиаторные правила регуляции.
Для психиатрии такая рамка даёт возможность по-новому интерпретировать ряд явлений, которые раньше описывались только на уровне симптомов. Например, некоторые проявления расстройств аутистического спектра можно понимать как особую конфигурацию петель: часть сенсомоторных и рутинных контуров хорошо организована и способна поддерживать сложное поведение, но личностный нейронный ансамбль с трудом включается в совместное действие и разделённый с другими временной горизонт. Тогда становятся более понятны и стереотипии как попытки стабилизировать нижние петли, и трудности с гибкой сменой контекста, и ощущение «перегрузки» от социальных стимулов: гейн-контроль не успевает согласовать быстро меняющиеся сигналы с медленными контурами смысла и «я-истории».
В той же логике можно рассматривать и случаи, когда на фоне грубых нарушений сознания и распада личности часть когнитивных функций остаётся относительной сохранной. Сохранение привычных навыков, рутинного поведения или отдельных интеллектуальных операций можно объяснять по аналогии с «животными» контурами: продолжают работать нейронные сети, обеспечивающие автоматизированные обработки и осознание, но без объединяющего гейн-контроля личностного уровня. Личность как нейронный ансамбль перестаёт быть центром организации петель, и поведение всё больше напоминает работу сложной, но уже не интегрированной системы.
Диссоциации, амнезии и расщепление опыта можно рассматривать как разные режимы распределения гейн-контроля между мозгом как системой, нейронными ансамблями и петлями обратной связи разных уровней. В моменты временного отключения или ослабления участия личностного ансамбля в регуляции управление берут на себя более примитивные или автоматизированные петли. Это позволяет увидеть в таких симптомах не абстрактную «странность психики», а конкретный сбой в распределении управления между уровнями тела, мозга и личности.
Редкие клинические случаи множественности личностей можно интерпретировать как выстраивание нескольких альтернативных нейронных ансамблей личности. В одних ситуациях активируется один ансамбль, в других — другой, и тогда боль, травма или целые фрагменты событий действительно могут «не запоминаться» для одной конфигурации, если в момент переживания был активен другой контур.
Нарушение чувства времени и непрерывности собственного существования как раз объясняется сбоем в работе петель обратной связи. В предыдущих лекциях мы уже рассматривали, что каждая из петель обратной связи работает на своём временном масштабе: одни контуры реагируют за миллисекунды и секунды (сенсомоторные, вегетативные реакции), другие — за минуты и часы (аффективная регуляция, нейромодуляторные сдвиги), третьи — за месяцы и годы (формирование характера, жизненных сценариев, биографического нарратива).
В норме эти временные масштабы согласованы: быстрые петли постоянно подстраиваются под более медленные, а медленные задают общий контекст и «инерцию» для быстрых. На субъективном уровне это переживается как непрерывный поток времени и устойчивое «я», которое тянется через прошлое, настоящее и будущее.
Когда согласование временных масштабов нарушается — часть петель начинает работать «слишком быстро» или «слишком медленно» по отношению к другим, — система теряет целостность по времени. Тогда и появляются типичные жалобы: ощущение, что время «остановилось» или «слишком ускорилось», чувство выпадения из собственной жизни, переживание разрывов между «я тогда» и «я сейчас», невозможность отделить будущее от прошлого и настоящего.
 Это не абстрактные метафоры, а феноменологическое отражение того, что петли обратной связи перестали синхронно удерживать разные временные масштабы.
Современная нейропсихология уже объясняет ретроградную амнезию как нарушение консолидации и доступа к эпизодическим следам.
Мы уже обсуждали, что у животных может сохраняться поведение при отсутствии развёрнутого феноменального «я» и автобиографической памяти: работают устойчивые нейронные контуры, опирающиеся на сохранённый опыт, но этот опыт не разворачивается в субъективное «я помню, как…». Тот же принцип можно применить и к ретроградной амнезии у человека. Часть следов и поведенческих программ может быть сохранна на уровне «животных» и автоматизированных петель, но личностный ансамбль утрачивает доступ к этим следам и не может встроить их в непрерывный биографический нарратив.
Принципиально это может поменять точку зрения: память перестаёт пониматься только как «хранение информации» в виде следов, и начинает пониматься как работа системы петель, которые связывают быстрые сенсорные и аффективные процессы с медленными контурами личности и жизненной истории. Амнезия тогда — не просто отсутствие записанных фактов, а разрыв в регуляции: петля «личность–время» не может поднять и интегрировать то, что продолжает существовать на более низких уровнях.
Такая перспектива позволяет по-новому отнестись к клиническим феноменам и парадоксальной сохранности навыков при провале автобиографии, а также к диссоциативным провалам памяти. Мы можем видеть в них не просто «избирательность памяти», а разные конфигурации того, какие петли остаются рабочими, а какие теряют связь друг с другом.
Возможно наш подход позволит рассматривать нарушения переживания времени и непрерывности «я» как важные диагностические маркеры того, на каком уровне регуляции и на каких временных масштабах произошёл сбой. Во-вторых, он может задать направление вмешательств: рассмотреть возможность целенаправленно стабилизировать петли обратной связи разных аттракторов.
В рамках нашей теории отдельные психопатологические симптомы могут быть рассмотрены как разные способы, которыми система «тело – мозг – личность» реагирует на разрыв регуляции.
Галлюцинации в этой рамке можно понимать как результат сбоя гейн-контроля сенсорных петель: внутренние следы и спонтанная активность нейронных ансамблей поднимаются наверх и маркируются как внешние стимулы, потому что контур, различающий «изнутри/снаружи», дезрегулирован.
Иллюзии и бредовые идеи возникают там, где к сенсорному шуму добавляется жёсткий прогнозирующий шаблон на уровне нейронных ансамблей личности: гейн-контроль закрепляет одну интерпретацию и перестаёт допускать альтернативы.
Дереализация и деперсонализация могут рассматриваться как рассогласование временных масштабов и телесной афферентации с нарративным уровнем: быстрые телесные и аффективные петли не успевают интегрироваться в медленные контуры «я-истории», и мир начинает переживаться как «не настоящий», а собственное «я» — как чужое или отодвинутое. Аффективные штормы и резкие колебания настроения отражают срыв петель энергобюджета и аффективной регуляции, когда эмоция перестаёт быть локальной реакцией и захватывает всю систему.
Провалы памяти и, наоборот, навязчивые воспоминания можно понимать как нарушения работы петель, связывающих быстрые эмоциональные следы с более медленными контурами биографического нарратива: либо следы не поднимаются к уровню личности, либо, напротив, «застревают» и постоянно принудительно активируются.
Соматические симптомы и вегетативные кризы вписываются в эту же картину как выражение нарушения регуляции телесных петель, на которые перенаправляется неинтегрированное напряжение. Таким образом, галлюцинации, бред, аффективные срывы, диссоциации и соматизация оказываются не разрозненными феноменами, а различными конфигурациями одного и того же процесса — попытки системы поддерживать хоть какую-то устойчивость при нарушенном гейн-контроле и рассинхронизации петель обратной связи.
В нашей рамке открывается перспектива рассматривать аддиктивное поведение (алкогольное, наркотическое и другие формы зависимости) не только как «поиск удовольствия» или «снятие напряжения психологического конфликта», а как потребность радикально вмешаться в неправильно работающий контур регуляции — фактически разрушить его с помощью внешнего фармакологического воздействия. Это не отменяет существующих моделей, но переоформляет их на языке петель обратной связи и гейн-контроля: для человека важно не просто «получить удовольствие» или «забыться», а хотя бы на время разорвать переживаемый как невыносимый режим функционирования системы. Отсюда — упрямство аддикций: человек держится за единственный доступный способ радикально воздействовать на собственные контуры регуляции.
Интуиция «разорвать невыносимый круг» сама по себе не нова: многие психодинамические и клинические описания зависимостей говорят о желании прекратить мучительное внутреннее состояние. Новым в нашей рамке становится то, что именно оказывается объектом этого разрушения. Речь идёт не столько о «памяти о травме» или отдельном содержании переживаний, сколько о режиме циркуляции сигналов в петлях обратной связи. Человек стремится разорвать не конкретное воспоминание, а информационный поток в неправильно работающем контуре — повторяющийся паттерн «сигнал → аффект → интерпретация → усиление сигнала», который удерживает систему в невыносимом режиме.
С одной стороны, мультифакторная природа психических расстройств — эмпирический факт: ни одно из них не сводится к одной причине. С другой стороны, это серьёзная методологическая проблема для психиатрии: в таких условиях становится трудно строить чистые классификации и однозначные модели причинности.
Имея мощные биологические маркеры и богатый клинический материал, психиатрия, на наш взгляд, могла бы выиграть от интегральной модели, связывающей уровни тела, мозга, личности и среды.
Это позволяет по-новому смотреть на вопрос причин психопатологий и соматических нарушений: факторов может быть много (генетические, социальные, телесные — например, дефицит питания, химические и физические повреждения), но у них у всех, в нашей рамке, один общий механизм формирования — сбой в прохождении определённой стадии развития и в настройке регуляции петель обратной связи.
Представленные материалы не являются результатом клинических исследований, а представляют собой теоретические выводы из модели сознания, которую предлагает Теория времени и сознания. Для нас важно подчеркнуть, что это не «приложение к психиатрии», а проверка самой модели на внутреннюю полноту. Если теория сознания претендует на объяснительную силу, она должна описывать не только нормальное функционирование, но и закономерные способы его сбоев. Иначе это будет не теория, а лишь схема «как всё устроено, когда всё хорошо».
В нашей рамке психопатологии не добавляются к модели сознания извне, по данным исследований, а естественно из неё вытекают: как специфические режимы разрыва и дезрегуляции петель обратной связи на разных уровнях — от телесных и нейровегетативных до лимбических и неокортикальных. То есть сначала теория задаёт общий каркас возможных типов сбоев (по уровню, по режиму гейн-контроля, по глубине поражения), а уже затем клинические исследования должны уточнять, какие из этих теоретически возможных режимов реализуются в реальных диагнозах, как они проявляются и как лучше с ними работать.
Именно в этом смысле нам было важно показать, что психопатологии встраиваются в модель сознания и являются её логическим следствием: если принять описанную нами архитектуру петель «тело–мозг–личность» и принципы гейн-контроля, то определённые классы нарушений оказываются не случайными, а ожидаемыми. Эмпирические исследования в дальнейшем могут либо подтвердить, либо скорректировать эти выводы, но исходная задача Теории времени и сознания — именно предложить связный механизм, из которого психопатологии принципиально выводимы, а не просто каталогизировать уже известные клинические факты.