Здравствуйте, в прошлый раз мы разобрали 7 стадий онтогенеза человека с точки зрения формирования личности, как устойчивого нейронного ансамбля, и сознания, как процесса гейн-контроля нейронными ансамблями работы мозга как системы.
С этой точки зрения психика человека представляет из себя системное свойство высокоорганизованной материи, которое обеспечивает отражение объективной реальности и регуляцию поведения и деятельности человека. И в этом мы совпадаем с общепринятым пониманием психики с той лишь разницей, что к такой высокоорганизованной материи у человека мы относим не сам мозг, а именно нейронные ансамбли и сознание как процесс их взаимодействия, которые представляют собой метасуперпозицию в отношении самого мозга.
Сам мозг при этом выступает суперпозицией по отношению к телу и интегрирует и переорганизует его физико-химические процессы.
В вопросах личности и сознания человека мы берем только два верхних уровня, потому что каждый последующий уровень организации вводит новые петли обратной связи и тем самым формирует новую суперпозицию по отношению к предыдущему уровню — вплоть до молекулярных механизмов, таких как процессы репарации на уровне РНК.
Как мы проследили с вами на протяжении 16 лекций и примерно 600–700 миллионов лет эволюции с момента появления первых нервных сетей, мозг регулирует поведение миллионов животных без формирования личности и сознания в человеческом смысле.
Мы уже говорили, что все животные с нервной тканью, начиная с кишечнополостных, воспринимают мир не непосредственно, как клеточные организмы, а через фильтр нейронных сетей. Они обладают видоспецифическим феноменальным опытом и отличным от человеческого способом восприятия, который мы предлагаем называть «осознанием».
Осознание может включать в себя память, агентность, боль, наслаждение, восприятие от первого лица, ощущение времени и тому подобные характеристики. Единственное, что принципиально отличает нас от животных, – это мета-уровень: способность оперировать причинно-следственными связями и, благодаря этому, сохранять устойчивую память о собственной личности на протяжении всей жизни.
Поэтому в рамках Теории времени и сознания мы выделяем отдельный раздел – Психодинамику, которая рассматривает закономерности формирования у человека в период постнатального онтогенеза личности и сознания.
ПСИХОДИНАМИКА
 В прошлой лекции в рамках Психодинамики как раздела «Теории времени и сознания», описывающего петли обратной связи восприятия человека, мы показали общую модель и основные переходы онтогенеза, а также ключевые стадии психологического развития в формировании личности и сознания. Общая модель описана нами исчерпывающе, хотя конечно, нейроданные предстоит еще уточнить, в том числе в сравнении с животными.
По синаптическим «чисткам» у разных видов данных мало, и их разброс не позволяет уверенно привязывать окна пластичности к стадиям онтогенеза человека. Кроме того, учитывая возможности конвергентной эволюции, необходимо будет пересмотреть результаты опытов на животных, которые часто автоматически переносятся на вопросы сознания. Нам нужно отследить именно нашу эволюционную линию, а данные по другим линиям использовать как аналитические и контрольные.
Эксперименты на мышах, крысах, рыбках данио, плодовых мушках или даже нечеловеческих приматах дают важный материал, но это не наша предыдущая стадия развития, а отдельные решения эволюции. Их нейроонтогенез, ритмы прунинга, миелинизации и работы нейромедиаторных систем нужно не просто регистрировать, а аккуратно пересчитывать в нашу временную шкалу, проверять, какие эффекты действительно масштабируются на человеческий мозг, а какие остаются особенностями вида.
Необходимо будет задать одинаковые протоколы отбора материала, сопоставимые возрастные окна, единые маркёры и критерии интерпретации, чтобы свести воедино телесные, поведенческие и нейронные показатели. Поэтому у нас в планах уточнить временные окна и маркёры прунинга и миелинизации, связать их с ритмами сна, стрессом и социальными условиями, проверить устойчивость эффектов на нескольких видах и только после этого мы сможет окончательно зафиксировать онтогенетические переходы как общие. Так мы удержим преемственность с имеющимися данными, но дадим им эволюционно сопоставимую основу и избавимся от излишних обобщений.
Возрастная периодизация, скорее всего, тоже не будет радикально пересмотрена, но будет уточнена. Опираясь не столько на традиционные «календарные ступеньки», сколько на данные нейронаук и психологии, мы будем учитывать окна пластичности, пики прунинга и миелинизации, смену доминирующих нейромодуляторных режимов, а также поворотные маркёры поведения и речи. Это тем более важно, что за последние 50 лет произошёл выраженный скачок акселерации в развитии детей, и периодизации, предложенные авторами до 1990-х годов, требуют актуализации. Существенную роль здесь сыграли рост информационных технологий и межкультурное сближение — факторы, которые раньше никогда не действовали в таком масштабе.
Проблемы периодизации мы уже обсуждали, но в нашей рамке это больше не «проблема», а задача калибровки: соотнести богатый теоретический и клинический материал, временные окна и механизмы – с реальными переходами в петлях «измерить–оценить–действовать», так чтобы этапы развития опирались на биологические и психологические события, а не на удобные для анализа, но условные возрастные границы.
Предлагаемая структура кажется простой, но она продиктована естественными законами природы и логикой отрытых термодинамических систем, далеких от равновесия. Мы выделяем семь стадий нормального развития психики современного человека, под которой мы понимаем формирование личности – как устойчивого нейронного ансамбля и сознания – как процесса взаимодействия личности с другими нейронными ансамблями.
При этом онтогенетическая последовательность этих стадий у человека XXI века, по-видимому, уже не совпадает с порядком их исторического возникновения: поздние, культурно опосредованные уровни психической организации у современного человека начинают формироваться значительно раньше, чем могли бы появиться в ходе биологической эволюции.
Эволюционно выделяемые нами стадии нормального развития психики существенно различаются у человека прямоходящего и у современного человека — примерно так же, как отличаются диффузная нервная сеть нематоды и высокоорганизованные кортикальные сети примата.
В этом смысле всё животное царство можно рассматривать как историю эволюции мозга, постепенно устанавливающего и наращивающего гейн-контроль над телом и его физиологическими процессами. Однако, как мы уже отмечали, на уровне высших животных эволюция мозга, по-видимому, подходит к своим структурным и функциональным пределам.
Начиная с момента расхождения линии Homo с линией, ведущей к роду Pan, дальнейшая эволюция нейронных ансамблей как носителей личности и сознания смещается с межвидового уровня, характерного для животных, на уровень различий между культурами внутри одного вида. Именно культурные практики задают условия отбора, стабилизации и перестройки сложных нейронных ансамблей, определяя конфигурацию личности и модусы сознания. Эмпирическая реконструкция этого перехода — от видовой эволюции мозга к культурно опосредованной эволюции нейронных ансамблей — остаётся задачей для будущих исследований.
Однако в онтогенезе современного человека мы наблюдаем именно семь стадий, на каждой из которых петли обратной связи «измерить — оценить — действовать» согласованы по горизонту прогнозирования и по «цене» обработки информации.
На трёх первых стадиях настраивается гейн-контроль трёх базовых уровней регуляции мозгом тела — инстинктов, эмоций и чувств, которые в совокупности образуют суперпозицию состояний организма по отношению к среде. Им соответствуют три последующие стадии, на которых формируются и перенастраиваются нейронные ансамбли, осуществляющие вычислительный гейн-контроль над каждым из этих базовых уровней. Этот второй трёхуровневый блок можно рассматривать как метасуперпозицию по отношению к первому. Завершающая, седьмая стадия связана с выработкой и освоением устойчивых правил взаимодействия нейронных ансамблей между собой, то есть с закреплением метаправил координации всей системы обратных связей.
Эти семь ступеней развития психики человека представляют собой не произвольную конструкцию, а эволюционно сложившуюся последовательность формирования петель обратной связи на каждом предшествующем бифуркационном уровне организации живых систем в пределах человеческой линии.
На каждой ступени добавляется новый контур, который не перепрыгивает прежние, а перенастраивает их работу. Эта последовательность биологически заложена в генетических программах формирования тела и мозга, но её наполнение определяется средой.
ФИКСАЦИЯ В ОДНОЙ ИЗ СТАДИЙ РАЗВИТИЯ ПСИХИКИ ДАЕТ ФОРМИРОВАНИЯ ХАРАКТЕРОВ
Из этой логики вырастает устойчивая матрица психологических проблем и формирование характеров как адаптаций при отклонении от нормального протекания стадий, а также карта психопатологий. Эта матрица включает в себя не только когнитивные искажения, но и телесные, гормональные и нейромедиаторные паттерны настройки работы петель обратной связи.
Тем самым она выстраивает прямой мост между медициной и психологией, связывая симптомы тела, гормональные режимы и психологические сюжеты в единую систему координат.
Это открывает по-настоящему серьёзные горизонты для психологии, медицины, психиатрии, фармакологии и смежных дисциплин. По сути, такая матрица становится для психики тем же, чем таблица Менделеева стала для химии: по ней можно систематизировать заболевания и нарушения как тела, так и психики, видеть их место в общей архитектуре развития и понимать, где именно нужна калибровка. Постепенно это переводит психологию из чисто гуманитарного описания опыта в область естественных наук о регуляции сложных неравновесных систем.
Потому что в этой рамке мы описываем не «модели психики», а конкретные регуляторные контуры с измеримыми параметрами:
-            есть нейронные петли обратной связи (инстинкты, эмоции, чувства, смыслы) и их иерархия с нейромодулящией;
-            у каждой петли есть метрики: пороги, латентности, окна пластичности, нейромедиаторные профили, энергобюджет;
-            психологические симптомы связываются с генетическими, телесными и гормональными паттернами, а не только с врожденными инстиктивными реакциями и фрустрацией среды;
-            из модели следуют фальсифицируемые предсказания: что будет с поведением, если изменить ритмы, гормоны, среду, формат терапии.
То есть психология получит возможность работать не только языком смыслов и моделей, но и языком законов регуляции открытых неравновесных систем — а это уже территория естественных наук.
Это огромный пласт будущей работы: психодинамика З.Фрейда, с его гениальной интуицией, опиравшаяся, по сути, на логику термодинамики закрытых термодинамических систем, должна перейти в новую Психодинамику открытых, термодинамических систем, далёких от равновесия систем, где цель психики понимается не как защита, а как адаптация и гейн-контроль нижних петель обратной связи.
Всё это ещё предстоит развернуть эмпирически, но уже сейчас мы можем задать каркас — типологию нормы, характеров и психопатологий — как некую «формулу Эйнштейна» для последующих дисциплин, на которую смогут опираться психология, медицина и нейронауки и смежные дисциплины.
В классическом понимании психика выстраивает защиты как системы неосознаваемых механизмов, помогающих справиться с внутренними конфликтами, стрессом и негативными эмоциями, минимизируя ущерб для личности.
Но термодинамика открытых систем показывает, что проблемы возникают не как защита личности от фрустрации, а как нарушение процесса гейн-контроля петель обратной связи, то есть перенастройки коэффициента усиления нейромедиаторных и поведенческих контуров. Это не столько барьеры, сколько режимы самоорганизации системы, которые временно стабилизируют её работу за счёт искажения входящей информации, снижения чувствительности или блокировки части сигналов. В терминах открытых термодинамических систем цель — настроить потоки, а не «защитить личность»; иногда это происходит как раз в ущерб личности. Поэтому речь идёт не о «психологических защитах» как охране Я, а о нарушениях и перекашивании потоков в системе регуляции.
И это очень важный момент в нашей теории, который позволяет вывести психологию на новый уровень, не отрицая её. Знаний накоплено достаточно, чтобы собрать их в общую картину.
В своё время огромное количество данных было собрано, пока люди исходили из птолемеевской геоцентрической картины мира: развивались физика и математика, траектории движения звёзд описывались и предсказывались довольно точно. Однако некоторые эффекты, например ретроградное движение Меркурия, не вписывались в эту картину.
Точно так же Психодинамика, переосмысленная в терминах термодинамического подхода к личности, помогает снять лишние «эпициклы» из объяснительных моделей, объединить разрозненные клинические и нейробиологические данные в единую систему координат и перейти от описательной психологии к более предсказательной, количественно калибруемой на уровне петель «измерить–оценить–действовать».
В геоцентрической модели, когда люди считали, что земля находися в центре,  движение планет по небу объясняли так: планета движется по кругу, центр которого тоже движется по другому кругу вокруг Земли. Этот маленький круг на большом круге и назывался эпицикл. Когда наблюдения становились точнее и модель не сходилась с реальностью – приходилось придумывать ещё эпициклы на эпициклах, усложняя схему, вместо того чтобы поменять саму картину мира.
В психологии мы сейчас тоже наблюдаем не смену объяснительной парадигмы, а пролиферацию всё более усложнённых объяснительных конструкций: введение дополнительных подтипов, исключений и метазащитных конфигураций, описываемых через каскады первичной, вторичной и «третичной» выгод, вместо перехода к иной системе координат — например, к языку потоков, контуров обратной связи и нарушений гейн-контроля в открытых саморегулирующихся системах.
Вводятся всё новые и новые понятия — «абьюзер», многочисленные подтипы нарциссической организации, всё более детализированные классификации расстройств, — число которых растёт до такой степени, что в них практически невозможно ориентироваться. При этом каждое нарушение психического функционирования действительно может быть уникальным, но это не означает, что мы должны стремиться к потенциально бесконечной дифференциации и описанию каждого варианта как отдельного феномена. Гораздо продуктивнее искать более общие уровни организации и инвариантные механизмы, стоящие за этими вариациями.
В этом смысле комбинации четырёх этапов гейн-контроля нейронных ансамблей с тремя предшествующими суперпозициями системы “мозг-тело” (инстинкты, эмоции, чувства), дающие 21 вариант нарушений, представляются достаточно ёмкой матрицей для классификации большинства проблем в психике. Все они укладываются в ограниченное число режимов сбоя: гейн-контроль чрезмерен, нестабилен или утрачен. Индивидуальные различия при этом сохраняются, но оказываются вариациями внутри общей схемы, а не поводом для бесконечного размножения категорий.
Такой подход открывает для психологии возможность развития по аналогии с медициной. Мы получаем карту смыслов и причинных механизмов, а не только перечень симптомов. Каждый клинический случай остаётся уникальным, как каждый эпизод гриппа может протекать по-своему и сопровождаться, например, тонзиллитом, но это не означает, что его следует концептуализировать и лечить так же, как, скажем, язвенную болезнь желудка. Точно так же и в психологии: за множеством индивидуальных проявлений могут стоять общие типы нарушений гейн-контроля в системе «измерить–оценить–действовать», которые и становятся основой новой, более строгой классификации.
Мы, разумеется, не можем в рамках нескольких лекций полноценно изложить все характерологические типы и весь массив психодинамических концепций. Этот курс посвящён общим основаниям Теории времени и сознания, и Психодинамика в нём — лишь один из необходимых, но частных разделов.
Если мы говорим о сознании всерьёз, модель не может ограничиваться только «нормальным» функционированием: без описания его нарушений, сбоев и разладов картина будет принципиально неполной. Поэтому в этом курсе мы даем основы Психодинамики и психопатологии ровно в той мере, в какой они необходимы для понимания устройства сознания и формирования личсности.
Наша задача в этом курсе — прежде всего показать, как психодинамическая линия человека встраивается в более широкую рамку Теории времени и сознания, а не подробно разбирать все школы и типологии. Для того чтобы по-настоящему работать с Психодинамикой, необходимо как минимум владеть её понятийным аппаратом, различать ключевые школы и традиции, понимать, как одни и те же феномены описываются в разных языках — от классического психоанализа до современных объектных и реляционных подходов. Такой ввод в термины, сопоставление школ и развёрнутая систематизация требуют отдельного блока, поэтому мы готовим самостоятельный курс по Психодинамике.
В рамках сегодняшней встречи мы ограничимся конкретным примером: переходом от языка «психологических защит» к языку гейн-контроля на материале одного механизма — подавления гнева в рамках одной стадии онтогенеза, а также кратко коснёмся некоторых психопатологических проявлений. Расширенные материалы по психодинамике в ближайшее время будут доступны на нашем сайте.
ОТ ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ЗАЩИТ К СБОЯМ ГЕЙН-КОНТРОЛЯ
В классическом понимании подавление гнева описывается именно как вытеснение агрессивных импульсов: открыто выражать злость «нельзя» или опасно, поэтому она исключается из сознания и возвращается в скрытых, замаскированных формах – соматизации, пассивной агрессии, тревоге, депрессии и т.д.
Тогда цель психотерапии понимается как возврат вытеснённых чувств и их интеграция в сознание личности, то есть создание условий, в которых эти аффекты могут быть осознаны, пережиты и символически выражены без разрушительных последствий для Я.
В качестве рабочей опоры я буду использовать описание характеров Стивена М. Джонсона — по крайней мере для того, чтобы оставаться в пределах какой-то внятной структуры. Других авторов я буду привлекать прежде всего для сопоставления с ним. О трудностях совмещения характерологических описаний и системной классификации мы уже говорили в предыдущих лекциях: любые характеры — это лишь один из возможных «срезов» реальности, а не её окончательная карта.
Оральная структура («брошенный ребёнок») в модели Джонсона характеризуется подавлением гнева из страха брошенности: открыто злиться на объект, от которого ты тотально зависишь, опасно. В результате гнев вытесняется, вместе с ним подавляются базовые потребности, а агрессия разворачивается внутрь — в автоагрессию, хроническое самообесценивание и соматические проявления.
При этом Джонсон, выделяя оральную структуру как тип, одновременно описывает и агрессивную оральную конфигурацию, в которой гнев уже не подавлен. Напротив, такой человек как будто «полон гнева на всех вокруг», но остаётся столь же беспомощным и зависимым, как и при депрессивном полюсе оральности. Джонсон подчёркивает, что оральные потребности в этих случаях переживаются как чрезмерные, «слишком большие, чтобы быть удовлетворёнными».
Аналогичные описания агрессивного орального характера встречаются у других авторов (А. Лоуэн, Н. Мак-Вильямс, О. Кернберг и др.). Однако ни в одной из этих моделей практически нет дифференцированной градации: в каких случаях агрессия обращается на себя, а в каких — во внешний мир; когда потребности вытесняются и «замораживаются», а когда, напротив, переживаются как ненасытные и гипертрофированные. Остаётся не до конца описанным и то, при каких условиях оральная организация способствует формированию относительно стабильных созависимых отношений, а когда партнёр оказывается в положении человека, который как будто «никогда не может сделать достаточно». Иначе говоря, не до конца понятно, почему субъект оральной структуры оказывается неспособным переживать удовлетворение — даже там, где по теории его потребности считаются подавленными.
В бодинамике Л. Марчер предлагает обходной путь и вводит различение ранней и поздней структуры потребностей. У неё «структура потребности» примерно соответствует оральной проблематике, однако стадия называется не по зоне телесной фиксации, а по ключевой психологической проблеме. Такое переопределение действительно позволяет частично снять противоречия между двумя типами оральной организации. Марчер пишет, что если мать холодна и эмоционально недоступна, формируется ранняя структура, соответствующая оральной по Джонсону. Если же мать удовлетворяет потребности «лишь наполовину», возникает поздняя структура, которую она соотносит с агрессивной оральной организацией. Однако это описание остаётся по сути метафорическим: оно не задаёт параметров самой этой «половины» (интенсивности, частоты, предсказуемости и эмоционального качества контакта) и не объясняет, почему при внешне сходном опыте частичной фрустрации у одних людей формируется преимущественно депрессивно-оральная организация с подавлением потребностей и гнева, а у других — агрессивно-оральная, с ненасыщаемостью и хронической требовательностью.
Во-вторых, сама позиция «Мне ничего не нужно. Я должен справляться самостоятельно. Если я дам знать о своих потребностях, меня предадут и бросят», о которой пишет Джонсон вовсе не означает отсутствие агрессии. Напротив, она предполагает значительный агрессивный заряд: агрессию, направленную на собственные потребности («я не имею права хотеть»), на возможность опоры («я никого не допущу настолько близко») и на объект, который заранее предполагается ненадежным и предательским.
Важно добавить, что подобные потребности с точки зрения нейробиологии практически не существуют в «чистом виде»: сильная, хронически фрустрируемая потребность неизбежно сопряжена с агрессивным компонентом по отношению к объекту, который не даёт удовлетворения. Для нейробиологии и эндокринологии любое аффективное состояние может быть разложено на определённый паттерн нейронной активности и нейромедиаторных/гормональных каскадов.
В терминах аффективной нейронауки Я. Панксеппа речь идёт о вовлечении базовой системы RAGE/ярости, которая активируется при фрустрации, блокировке движения к объекту и ограничении доступа к жизненно важным ресурсам. Эта система встроена филогенетически и анатомически — она связана с подкорковыми структурами и определёнными медиаторными контурами — и не может произвольно «выключаться» только потому, что нам удобнее описывать потребность отдельно, а агрессию отдельно. Как только потребность систематически фрустрируется, компоненты поиска (SEEKING) и ярости (RAGE) работают в связке, и вопрос уже не в том, «есть там гнев или нет», а в том, как именно система его модулирует и по каким каналам он разряжается.
Для нейробиологии и эндокринологии такая конфигурация не может произвольно «включаться» как чистая потребность без агрессии и затем столь же произвольно подавляться или направляться в диаметрально противоположные русла у одного и того же биологического вида.
Цель настоящей работы не состоит в критике отдельных авторов или теоретических школ. Как практикующий психолог, я рассматриваю работы Джонсона и Марчер как фундаментальные и постоянно к ним обращаюсь. Однако именно при опоре на эти клинически насыщенные модели становится очевиден существенный разрыв между их объяснительными конструкциями и современными данными эндокринологии, общей биологии и нейронаук. Клинический язык описания структур во многом сохраняет метафорический характер, тогда как на уровне биологических и нейронных процессов уже доступны рамки, позволяющие более строго определять параметры фрустрации, регуляции и петель обратной связи. Задача, которую я ставлю, — не заменить клинические модели, а встроить их в непротиворечивую многоуровневую картину функционирования живых систем.
Психология описывает сложные конфигурации потребностей и агрессии языком «подавления», «перенаправления» и «вторичных выгод», тогда как биологическая перспектива требует более строгого понимания того, какие именно нейронные и нейромедиаторные контуры при этом задействуются и как реализуется их гейн-контроль.
В результате психология очень тонко работает со смыслами взрослого клиента, но во многом теряет нить того, как ранняя неудовлетворённость базовых потребностей (например, голода) через конкретные нейромедиаторные и поведенческие циклы постепенно превращается в сложные взрослые паттерны — вплоть до того, что человек начинает хронически заботиться о других, систематически игнорируя собственные нужды.

ФОРМИРОВАНИЕ ХАРАКТЕРА В ПСИХОДИНАМИКЕ
Теперь давайте посмотрим, как психодинамика встраивается в нашу модель сознания и соединяет психологические описания с данными биологии через петли обратной связи.
Поскольку мы рассматриваем сознание как процесс гейн-контроля, осуществляемый нейронными ансамблями в рамках работы мозга как целостной системы, конфликт возможен между этими уровнями: мозга как суперпозиции всех предыдущих уровней (генетического, телесного, нейронного) и гейн контроля нейронных ансамблей как метасуперпозиции.
В прошлой лекции мы описали семь стадий нормального развития сознания:
– три стадии формирования мозга, общие с животными (симбиотическая- инстинкты, аутическая (аутоцентрическая) - эмоции, социальная - чувства),
– три стадии настройки гейн-контроля петель обратной связи нейронными ансамблями (нарциссическая - инстинкты, шизоидно-параноидальная - эмоции, истирическая- чувства).
– и четвёртую, завершающую стадию, на которой происходит тонкая настройка уже самих нейронных ансамблей (экзистенциональая).
На основании этих семи стадий нормального развития психики мы можем описать 21 характерологический вариант как комплекс психических, телесных и гормональных симптомов.
Это возможно потому, что на каждой стадии развития сознание может фиксироваться на пороговой оси «нейронный ансамбль — мозг как система петель обратной связи». Соответственно, на каждом уровне развития возникают четыре устойчивых режима:

• режим нормы и перехода на следующую стадию развития;
• три варианта фиксации:

1) не установлен гейн-контроль (недостаточное усиление, «провал» регуляции);
2) усиленный гейн-контроль (чрезмерное усиление и жёсткая регуляция);
3) застревание в конфликте между мозгом как системой и отдельными нейронными ансамблями.
Три варианта фиксации являются формами адаптации к нарушению стадий нормального развития, которые могут быть вызваны комплексом причин, а не только фрустрацией среды. Речь может идти о генетических факторах, химических и физических воздействиях, последствиях перенесённых заболеваний, дефиците питания, стрессах, не связанных напрямую с качеством заботы (например, сложные роды) и других влияниях. Тем самым мы расширяем рамку психологии и сближаем её с данными медицины: химические и физические процессы оказываются связаны с психологическими и могут выступать как предопределяющими, так и сопутствующими факторами.
Одновременно недостаток среды может частично компенсироваться генетическим фоном и наследственностью, и депривация не во всех случаях приводит к развитию выраженной патологии. В одной из предыдущих лекций мы уже обсуждали влияние питания матери в период беременности на стресс-факторы и чувствительность ребёнка к перегрузкам. Это важно ещё и потому, что психолог в практике чаще всего опирается на биографический рассказ клиента, и здесь возникает риск перепсихологизировать происходящее: искать «характер» и глубинную травму там, где значимую роль сыграли биологические, перинатальные или соматические факторы.
Кроме того, наш подход позволяет по-новому объяснить рост современных психических трудностей на фоне изменений среды. Нарушения на ранних стадиях развития ребёнка могут быть связаны не только с дефицитом заботы или травмирующими событиями, но и с избыточной стимуляцией или даже с чрезмерно комфортными, «обезболенными» условиями. В таких ситуациях петли гейн-контроля не получают возможности калиброваться на реальных колебаниях среды: ребёнок сталкивается либо с постоянным перегрузом стимулов, либо, наоборот, почти не встречает фрустрации и задержек. И то, и другое может приводить к тем же нарушениям настройки систем «измерить–оценить–действовать», которые позднее проявляются как современные формы тревоги, нестабильности самооценки и трудностей с переносом стресса.
Фиксации — это не просто черты или «типы» характера, а комплексная адаптация на генетическом, телесном и нейрогуморальном уровнях к нарушению нормального хода формирования личности и сознания. Это напрямую сближает психологию и медицину: психологические проблемы могут становиться причиной физических и нейрогуморальных сбоев, а генетические, соматические и гормональные нарушения почти неизбежно сопровождаются психологическими последствиями. При фиксациях система перенастраивает гейн-контроль так, чтобы хоть как-то сохранить целостность при сбое стадии, удерживая сознание и личность хотя бы частично — ценой ригидности, искажений и симптомов, но не полного распада.
В первом случае нейронные ансамбли формируются, но не могут установить гейн-контроль, тогда мозг включает в регуляции более древние механизмы. В результате сознание частично, но предсказуемо утрачивает часть контроля над телом. Поэтому некоторые люди не могут сдержать инстинкты, другие эмоции, третьи совладать с чувствами, но при это остаются адаптивными. Это доминирование полюса нейромедиаоторов и мозга как системы, и он ощущается как «другой часть моей регуляции, я не могу поступить иначе, они во всем виноваты».
Во втором случае гейн-контроль нейронных ансамблей оказывается чрезмерно усилен, и тогда нижние петли обратной связи работают без полноценной реализации: тело не разряжается, инстинкты и эмоции не находят выхода в действии. Это приводит к соматическим заболеваниям, хроническому отсутствию чувства удовлетворённости, ригидности, нечувствительности к своим и чужим состояниям, состоянию сверхконтроля — когда система как будто «держит всё», но ценой постоянного внутреннего напряжения и истощения. Нарушается баланс нейромедиаторов, и человек расплачивается за такой сверхконтроль здоровьем и отношениями, хотя сама личность и сознание формально сохранены.
Иногда адаптация идёт по пути прямого подавления телесных реакций, иногда — по пути их игнорирования, и тогда человек живёт преимущественно «в голове», в мыслях и размышлениях. Конкретная форма зависит от стадии, на которой произошла фиксация, но в итоге мы всё равно видим одно и то же: фиксация и усиление гейн-контроль нейронными ансамблями поведения человека.
Третий случай — самый распространённый среди тех, кто обращается к психологам, и именно он лучше всего описан в психологической литературе. Здесь ни одна из осей не берёт на себя контроль в достаточной мере: возникает ощущение постоянного конфликта между ними и одновременно дефицитарный разрыв — недобор физического контакта или его последующей когнитивной обработки.
Два доминирующих режима одновременно удерживают высокий гейн и борются за управление. При почти равной силе осей «я→другой» и «другой→я» сеть теряет арбитраж: торможение не успевает «развести» контуры, пороги скачут, а кредит по времени распределяется хаотично. На уровне субъективного опыта это переживается как постоянное внутреннее противоречие, на уровне поведения — как циклические развороты и срывы, на уровне нейромедиаторов — как хроническая гиперреактивность со сдвигом в сторону стрессовых режимов. Возникает состояние «двух почти равных аттракторов»: система то и дело перескакивает между ними, истощая энергобюджет, сужая горизонт и расплетая связность ансамблей «я». Именно такая конфигурация создаёт конфликт и риск распада целостности — не потому, что один полюс «плох», а потому что их одновременная актуализация делает невозможной устойчивую проверку и консолидацию.
Первые два варианта фиксаций в терапию приходят реже, потому что человек почти не переживает внутреннего конфликта: система для него субъективно «цельная», хотя и дорого ему обходится. Поэтому у многих крупных авторов, работавших именно с конфликтом, так или иначе появляется плюс-минус семиступенчатая картина развития — они описывали те же переходы, но в терминах своего времени и своей выборки клиентов.
Если же выражен один полюс, даже почти в крайней степени (до перехода в патологию), сеть остаётся внутренне согласованной. При гипердоминировании «я→другой» формируется схема сверхконтроля: высокие пороги к внешнему влиянию, длинные последовательности правил, экономия на спонтанности — это жёстко, но логично и воспроизводимо, то есть структурно целостно. При гипердоминировании «другой→я» наблюдаем обратную картину: сниженный произвольный контроль, зависимость от внешних сигналов, быстрая подстройка под контекст — страдательно и уязвимо, но тоже согласованно внутри одной политики. В обоих случаях ансамбль личности не распадается, потому что гейн настроен односторонне и сеть может завершать цикл «измерить — оценить — действовать» без взаимного обнуления сигналов.
Таким образом, чаще всего клиентами психологов становятся клиенты, застрявшие в двух конкурирующих режимов, когда равновеликие векторы тянут систему в разные стороны, обрывая проверку гипотез и консолидацию следов. Крайние однополюсные состояния причиняют страдание и могут быть небезопасны для окружения, но они сохраняют внутреннюю когерентность аттрактора. Они могут выглядеть очень странно и испытывать проблемы в жизни, но не ощущать потребности в помощи и внутренний конфликт. Многие такие странности ведут даже к феноменальным способностям ума или тела.
Это объяснимо с точки зрения нашей модели: если гейн-контроль хронически смещён в одну ось, система вынуждена «выжимать максимум» из доступного канала. При одностороннем приоритете когнитивного контура человек может почти полностью игнорировать тело и отношения, перераспределяя ресурсы в абстрактное мышление — так рождаются люди с «чистым разумом»: математики, учёные, программисты, для которых собственные потребности и чувства — помеха вычислению.
При противоположном смещении — в телесный или ролевой контур — то же происходит с телом и выражением: танцоры, актёры, спортсмены могут использовать тело и социальную игру как главный инструмент, почти не включая рефлексивный уровень. Однополюсный режим даёт страдания и перекосы, но именно за счёт этого перекоса иногда возникают экстремальная специализация способностей.
О проблеме классификации в психологии, медицине и других науках мы уже говорили в прошлой лекции. Так или иначе, в любой психологической школе появляются случаи, которые не вписываются в её собственную логику.
ОРАЛЬНАЯ ПРОБЛЕМАТИКА В ПСИХОДИНАМИКЕ
В классической психодинамике корень оральной проблематики связывают прежде всего с ранней депривацией и/или искажением удовлетворения оральных потребностей (голода, жажды, потребности в удерживании, тепле, базовой надёжности объекта).
Теперь если мы посмотрим на проблемы орального характера с точки зрения Психодинамики, тогда депривация — это не сам механизм, а только одно из условий формирования орального характера, наряду с генетикой, соматикой, стрессами и т.д.
Реальный корень проблемы — в том, как на фоне этих факторов настраиваются петли обратной связи лимбических структур головного мозга и формируются эмоции.
В нашей модели основополагающим критерием формирования фиксации и последующее возникновение характера становятся стадия онтогенеза и положение по оси «я—другой / другой—я», то есть уровень, на котором зафиксировался гейн-контроль нейронных ансамблей над работой мозга. А мозг, в свою очередь, является гейн-контролем телесной регуляции.
В прошлых лекциях мы уже обсуждали, что инстинкты «отключить» нельзя и что животные с ведущим эмоциональным поведением рождаются более моторно незрелыми. Тогда неполное срабатывание инстинктивных программ, с одной стороны, повышает порог их активации, а с другой — фиксирует их начало и конечный результат, которые затем становятся основой для формирования эмоций.
Таким образом, за счёт моторной беспомощности младенца происходит первичная настройка гейн-контроля инстинктивных программ и формируются эмоции, и речь идёт не только о о пищевых или других физических потребностях, а обо всех семи базовых драйвах по Я.Панксеппу, где связка «аффект – действие – отклик среды» постепенно фиксируется и калибруется: где занижается гейн, где завышается, где сигнал глушится, а где, как ошибка, эскалируется в более высокие петли обратной связи.
В прошлой лекции мы показали, что из-за ещё большей беспомощности и незрелости органов восприятия у человеческого ребёнка первым объектом восприятия оказывается он сам. Этот объект, оформляющийся как устойчивый нейронный ансамбль, впоследствии становится основой формирующейся личности человека.
Поэтому первую стадию развития ребёнка мы называем аутической (аутоцентрической), а не оральной: на этом этапе первичным объектом является сам ребёнок как первый опыт переживания «я», а не удовлетворение потребностей. Оральная проблематика в этой рамке рассматривается лишь как часть одной из трёх возможных фиксаций и последующего формирования устойчивых типов характера.
Если описать это на уровне нейробиологии, цикл «потребность (фрустрация) – удовлетворение» выглядит примерно так. Ребёнок ощущает, например, голод: меняются показатели внутренней среды (уровень глюкозы, гормоны голода), активируются гипоталамические центры и система SEEKING, запускается дофаминергический и норадренергический ответ. Организм переходит в режим поиска: ребёнок начинает ерзать, искать грудь, затем плакать — это уже поведенческая разрядка растущего напряжения. Если на этот сигнал своевременно отвечают (кормят, берут на руки), включаются цепочки насыщения и успокоения: поступление пищи, окситоцин, эндогенные опиоиды, активация парасимпатической системы, снижение кортизола.
Формируется устойчивая петля: сигнал → отклик → облегчение, и гейн-контроль по каналу «потребность–аффект–действие» калибруется так, чтобы потребность была ощутима, но переносима.
Если же сигнал систематически не удовлетворяется или удовлетворяется хаотично и с задержками, система переходит в режим хронической фрустрации: усиливается активация RAGE/ярости и стрессовых каскадов, плач становится пронзительным, а затем может сменяться истощением и «отключением».
В этих условиях ребёнок не столько произвольно «учится» управлять чувствительностью, сколько его нервная система вынуждена выбирать один из трёх режимов адаптации. В первом случае чувствительность к сигналам собственного организма глушится: по сути, сам организм снижает «гейн», потому что не справляется с интенсивностью и непредсказуемостью входящего потока. Во втором случае формируется хронически повышенная чувствительность: проблема здесь не в отсутствии сигналов, а в том, что на фоне постоянной перегрузки чрезвычайно трудно выбрать устойчивую траекторию действий.
В третьем варианте складывается динамичная, переключаемая чувствительность: система действительно оказывается способной подстраиваться под разные режимы среды. Однако проблемой становится само переключение. В дисфункциональной среде, где забота и отклик то присутствуют, то внезапно сменяются холодностью и игнорированием, условия среды попеременно то повышают порог срабатывания инстинктивных петель обратной связи, то резко его понижают
На уровне нейронной организации многократно повторяется не столько одно фиксированное состояние (гипо- или гиперчувствительность), сколько сам переход между ними в ответ на изменения внешних сигналов. Именно эта способность к быстрому переключению режима и становится тем паттерном, который закрепляется в процессе миелинизации часто используемых путей: миелинизируются контуры, обеспечивающие переход от подавления чувствительности к её резкому усилению и обратно. В результате даже после завершения критических периодов развития система сохраняет — и частично автоматизирует — склонность переходить из одного состояния в другое при малейших изменениях контекста.
И это уже три разных биологических сценария дальнейшей оральной динамики. И тогда психологические, аналитические модели оральной проблематики оказываются связаны с телесной регуляцией. Вместо деления на раннюю и позднюю оральные структуры, как в бодинамике, дополнительных характерологических «надстроек», как у Джонсона, или разведения оральности на агрессивную и депрессивную составляющие, мы получаем три чётких варианта фиксации и их причин. Эти варианты описываются не только через содержание потребностей, но прежде всего через то, как на уровне тела и нейронных ансамблей настраивается гейн-контроль инстинктивных программ и петель «аффект – действие – отклик среды».

1. АГРЕССИВНО-ОРАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ХАРАКТЕРА

Если нейронный ансамбль «Я» не может установить гейн-контроль над лимбическими структурами мозга, мы получаем то, что в психологической литературе описывается как агрессивная оральность. Ребёнок уже ощущает себя как объект, но не может выстроить устойчивое правило: если совершить действие (в младенчестве — заплакать, потянуться, искать грудь), то потребность будет удовлетворена. Связь между сигналом и откликом среды остаётся нестабильной.
Для того чтобы появились чувства в полноценном смысле, необходимо уметь удерживать внимание на другом объекте и одновременно сдерживать прямые эмоциональные и инстинктивные реакции. Именно эту функцию берёт на себя неокортекс. Чтобы сформировалась воля, человек должен не только осознавать свои аффективные состояния, но и уметь менять «сумму» нейромедиаторов через собственное тело, то есть тормозить или модифицировать телесный отклик, а не следовать за ним автоматически.
Клиент с нарушениями на аутической (аутоцентрической) стадии развития способен удерживать внимание только на собственном объекте — на себе как на первичном «Я»-ансамбле. В этих условиях полноценные чувства не формируются, и он не может в достаточной степени управлять своим телом, чтобы могла подключиться воля как механизм сознательной перенастройки аффективных и поведенческих программ.
Теория времени и сознания вводит градацию инстинкт – эмоция – чувство – воля (мысли), которой в современной психологии пока нет, поэтому в обыденном и даже профессиональном языке практически все аффективные состояния называют «чувствами».
Между тем на уровне нейробиологии одни и те же нейромедиаторы могут участвовать в разных режимах аффективной жизни. Например, кортизол присутствует и при инстинкте ярости, и при эмоции гнева, и при чувстве ненависти к объекту — во всех этих состояниях задействован один и тот же базовый нейрохимический комплекс, но профиль его действия и то, как он встраивается в петли «аффект – действие – отклик среды», существенно различаются.
Мы уже говорили, что под волей в нашей модели понимается способность мозга управлять телом таким образом, чтобы через собственную телесную реакцию изменять правила расчётов нейромедиаторных систем, то есть перенастраивать гейн-контроль в пользу более устойчивых, осознанных режимов.
Орально-агрессивный клиент в этом смысле не формирует чувства как объектные отношения, и не обладает волей как устойчивыми, интегрированными состояниями: он почти постоянно находится во власти эмоций. А эмоции, в нашей терминологии, жёстко привязаны к стимулу и проходят вместе с ним. Поэтому и не возникает подлинного переживания удовлетворённости: дофаминовый всплеск, сопровождающий эмоциональную реакцию, длится минуты и быстро гаснет, не создавая того уровня насыщения и завершённости, который возможен на уровне чувств, а тем более — после волевого акта, когда телесное действие сознательно включается в перенастройку всей системы.
Именно поэтому в этом случае мы не говорим о «подавлении гнева»: с точки зрения нейробиологии такого физиологического процесса просто нет. Агрессивно-оральный клиент ощущает эмоцию гнева, но не может в достаточной степени управлять собственным телом и поведенческими программами в ответ на него. То, что он описывает в терапии, — это уже результат когнитивной обработки, словесная версия того, что на самом деле происходит в аффективных и моторных контурах. По сути, он до сих пор «плачет»: сохраняет высокую чувствительность к собственным сигналам, но его мозг по-прежнему не распознаёт, что значимая часть этих сигналов обращена к нему самому и может быть отрегулирована изнутри.
То есть в формировании этого типа характера критично не столько эмоциональное отношение родителей как таковое, сколько нарушение базового правила «потребность – удовлетворение». Поэтому его возникновение нельзя свести только к холодности или недостатку любви. Гораздо большую роль играет дисфункциональность самих условий: хаотичность отклика, непредсказуемость, нарушения режима, а иногда — даже гиперзабота или тяжёлая болезнь ребёнка в ключевые периоды развития. Всё это искажает работу петель «сигнал – реакция среды – облегчение» и может приводить к формированию соответствующей характерологической организации даже при родителях с в целом адекватным уровнем заботы, эмоционального участия и мотивацией позаботиться о малыше.
Чрезмерная забота, избыточная стимуляция и стремление «развить ребёнка как можно быстрее», кормление строго по расписанию или по внешней программе, без возможности ребёнку прочувствовать собственный ритм голода и насыщения, слишком тесный постоянный телесный контакт, беспрерывное ношение на руках, а также сверхкомфортные условия среды — всё это остаётся недооценённым фактором в формировании агрессивно-орального характера.
К этому добавляются и технологические вмешательства в процесс кормления. Анатомические бутылочки и соски, максимально облегчающие малышу сосание, являются потенциально значимым фактором нарушения процесса формирования субъектности, хотя данных по этому поводу пока немного.
Тем не менее сосание груди — для ребёнка не просто пассивное получение пищи, а физическая работа, во время которой развиваются глубокие мышцы, формируется координация, дыхательные и постуральные паттерны. Одновременно создаётся базовое ощущение участия в удовлетворении своих потребностей: «я делаю что-то своим телом — и мне становится лучше». Когда же значительная часть этой работы «снимается» за счёт технических приспособлений и опережающей заботы, у ребёнка может так и не сложиться опыт того, что его собственные действия являются значимым звеном в петле «аффект – действие – отклик среды», что в дальнейшем поддерживает агрессивно-оральную динамику с ощущением хронической неудовлетворённости и зависимости от внешнего регулятора.
В такой конфигурации петли «потребность – сигнал – удовлетворение» оказываются искажёнными так же, как и при дефицитарном удовлетворении потребностей. Ребёнок не успевает ясно пережить потребность как собственный внутренний импульс: сигнал подхватывается и опережается взрослым, а удовлетворение приходит как бы «слишком легко» и «слишком быстро». Ребёнок получает много заботы, но мало опыта того, что именно его собственное действие и его собственный сигнал запускают удовлетворение. В результате пороги чувствительности сдвигаются, и во взрослом состоянии такой человек практически не переносит фрустрацию: любые задержки, неопределённость, «не сразу» переживаются как невыносимые. Высокие когнитивные способности здесь не спасают — каждый сигнал среды становится чрезмерно значимым и болезненно переживается.
В результате петля «потребность – сигнал – удовлетворение» редуцируется, «потребность-сигнал» принадлежат орально агрессивному клиенту, а удовлетворения он все еще ждет и требует от среды. Это состояние нельзя свести к «выученной беспомощности» в поведенческом смысле. Речь идёт о физиологической настройке порогов срабатывания, которая не даёт действовать, а скорее побуждает требовать и ждать помощи извне. Организм как будто привык к тому, что регуляция приходит «снаружи», и внутренний запуск действия остаётся ослабленным.
Стивен М. Джонсон совершенно справедливо указывает на необходимость для орального характера укреплять мышцы, в -первую очередь спины. Телесная терапия действительно часто даёт таким клиентам больше помощи, чем чисто вербальные методы, хотя сама она обычно интерпретирует это как «напитывание» и «удовлетворение раннего дефицита». На мой взгляд, при правильной физической работе речь идёт прежде всего о восстановлении контроля над телом и повышении порогов чувствительности нервной ткани к сигналам, о перенастройке гейн-контроля, а не только о «напитывании».
Психоанализ как метод с этим характером практически не дает результатов, потому что в основном имеет дело с оценкой и переоценкой сигналов — с их смысловой интерпретацией. При этом базовые параметры срабатывания самих петель «потребность-сигнал» остаются прежними и удовлетворение ожидается от среды. В результате клиент может бесконечно переключаться между разными интерпретациями своих эмоций, не получая реального изменения в телесной и нейромедиаторной регуляции.

2.ПСИХОПАТИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР В ОРАЛЬНОЙ ПРОБЛЕМАТИКЕ
А вот холодное или жёсткое обращение в этот период играет более существенную роль при формировании противоположного полюса, когда нейронный ансамбль «Я» выстраивает сверхгейн-контроль над мозгом и телом как системой.
Если в первом случае (агрессивно-оральном) повторяются эпизоды несистемного, но всё-таки приходящего удовлетворения потребностей, то здесь сама манифестация потребности становится потенциально опасной: любое проявление, любой сигнал нужды может сопровождаться наказанием, отвержением или эмоциональным обрывом контакта. В такой конфигурации безопаснее не подавать сигнал вообще.
В дикой природе мы можем наблюдать врождённый механизм, который хорошо иллюстрирует этот процесс: детёныш, оставшийся без опеки, через какое-то время перестаёт подавать сигналы, чтобы не привлекать внимание хищников и тем самым повысить шансы на выживание. На уровне нейробиологии происходит повышение порога срабатывания инстинктивных программ: системы поиска (SEEKING) и привязанности, а также связанный с ними инстинкт паники–горя (PANIC/GRIEF по Я.Панксеппу) постепенно «глушатся», чтобы уменьшить зависимость от отсутствующего объекта. Ослабление этих реакций снижает вероятность того, что детёныш будет бесконечно звать и искать того, кто не приходит, и позволяет ему перейти к более автономным стратегиям выживания.
Мы уже обсуждали, что животные с ведущим эмоциональным типом поведения нуждаются не столько в постоянной опеке, сколько в безопасных условиях среды и доступе к питанию. Их базовые поведенческие программы во многом автоматизированы: врождённые моторные паттерны и инстинктивные реакции позволяют тигрёнку, пуме или волчонку сохранять шанс на выживание при относительно минимальной поддержке. Им в первую очередь требуется время на дозревание нервной системы и «тренировку» этих программ в реальной и безопасной среде, а не сложная, тонко настроенная эмоциональная регуляция со стороны заботящегося взрослого.
А вот у человека и некоторых высших животных ситуация принципиально иная: они уже не могут полноценно развиваться без устойчивого эмоционального контакта. Эксперименты Г. Харлоу с детёнышами макак, лишёнными живой матери и получавшими «уход» только от проволочных или тряпичных суррогатов, классические описания детей-«маугли», а также лонгитюдные исследования детей, выросших в условиях тяжёлой эмоциональной депривации (интернаты, учреждения закрытого типа), показывают, что без контакта с опекуном не выстраивается система эмоциональной регуляции. Базовые инстинктивные программы у таких детей сохраняются, возможно даже развитие когнитивных способностей, но механизмы совместной регуляции «аффект – тело – другой человек» остаются нарушенными.
Поэтому у человека простое повышение порогов срабатывания инстинктивных программ, которое «помогает» животному снижать зависимость от объекта, приводит уже не к адаптации, а к деформации личности и сознания. Если степень нарушения не слишком глубока, мы видим эмоциональную холодность, трудности с распознаванием и называнием собственных состояний, алекситимию, склонность к формально-рациональному, но малоэмпатичному способу взаимодействия.
При более тяжёлых психопатологических вариантах формируются устойчивые конфигурации, в которых личность и сознание принимают специфическую «неэмоциональную» и «неэмпатичную» форму: аффективные реакции становятся либо резко обеднёнными, либо фрагментарными и слабо связанными с ситуационным контекстом, а другие люди переживаются скорее как объекты управления, чем как субъекты отношений.
Исследований, непосредственно описывающих эти процессы на уровне нейронных ансамблей и точных параметров гейн-контроля, пока немного, и мы сознательно опираемся не только на них, сколько на логику формирования петель обратной связи.
Наша задача — показать, что предлагаемая структурная схема деления (по стадиям развития и вариантам фиксации) задаёт устойчивые и взаимосвязанные состояния психики и психологических проблем, а не произвольный набор описаний. То есть одна и та же архитектура петель «потребность – аффект – действие – отклик среды» позволяет связать воедино данные психологии, психиатрии, нейробиологии и наблюдения за реальным поведением людей в условиях депривации и нарушения эмоционального контакта.
Подавления гнева или каких либо других аффектов здесь, как и в предыдущем случае нет. Происходит повышение порогов срабатывания инстинктов, поэтому эмоциональные реакции «не формируются». В результате инстинкт паники–горя ослабевает, но ценой утраты живой зависимости и способности спонтанно опираться на других. В зависимости от дальнейшего окружения и обучения такие люди могут даже обладать высоким интеллектом, однако, их рассуждения могут казаться бессердечными. Их интеллект не ограничен как у людей эмпатией. Они не чувствуют своей боли, поэтому не способны понять другого человека, способны на жестокость, которая ими также не воспринимается как жестокость.
Сложность заключается в том, что после завершения сензитивного периода и миелинизации основных нейронных связей изменять уже сформированные петли регуляции крайне трудно. Эти петли носят вложенный характер, и нарушение или искажение на одном уровне приводит к перераспределению потоков по всей системе, затрагивая работу более высоких и более низких уровней организации.
Высокий гейн-контроль нейронных ансамблей в нашей модели связан не столько с «подавлением» аффекта, сколько с изменением порогов срабатывания врождённых инстинктивных программ. Это не «эгоисты» в бытовом смысле, а люди, для которых основным доступным сигналом остаётся обращённость к собственному внутреннему объекту: значимая часть аффективной жизни замкнута на «Я», потому что именно там находятся наиболее надёжно калиброванные контуры.
Такой подход позволяет иначе понять, почему часть этих людей во взрослом возрасте оказываются агрессивными и в некоторых случаях потенциально опасными. При повышенных порогах срабатывания инстинкта он долго не активируется, но если ситуация насилия, угрозы или унижения многократно повторяется, она в какой-то момент может всё-таки превысить порог. Теоретически это мог бы сделать и счастливый, интенсивный эпизод, запуская другой драйв — например, радости или привязанности, — но криминальная хроника и клиническая практика показывают, что значительно чаще этот порог пробивается именно через травму и насилие.
Если порог запуска инстинктивной программы всё же превышен, то дальше начинают действовать обычные законы нейромедиаторной регуляции: дофамин подкрепляет успешное срабатывание программы, усиливает вероятность её повторения и одновременно снижает порог последующих запусков.
Любой инстинктивный акт сопровождается мощным «коктейлем» адреналина, серотонина и дофамина — мы можем отчасти почувствовать это состояние, когда миновала реальная опасность, и возникает ощущение «живости», выброса энергии, особой ясности. У «нормального» человека эти всплески нейромедиаторов быстро интегрируются: они перекрываются эмоциями повседневной жизни и чувствами привязанности к значимым людям, распределяются по множеству петель «аффект – действие – отношение».
У человека же с повышенными порогами инстинктивных программ такой поддерживающей сети нет или она резко обеднена. В результате именно инстинктивный акт — в том числе агрессивный — может стать единственным доступным источником интенсивного переживания и внутреннего подкрепления, что закрепляет и радикализирует соответствующий паттерн поведения.
Так формируется противоположный полюс, который мы, тем не менее, продолжаем относить к оральной проблематике: базовое правило «сигнал – удовлетворение» нарушено, но не в сторону ненасыщаемости и постоянного зова, а всторону повышения порогов срабатывания и как результат понижения чувствительности к ним. Именно поэтому мы вводим понятие психопатического характера как противоположности орально-агрессивному.
Мы сознательно используем термин, который уже связан с клинической традицией и психопатологией: нам важно показать, что речь идёт не просто о «особенностях характера», а о таком типе организации петель гейн-контроля, который в своей крайней форме лежит в одном континууме с психопатическими расстройствами личности.
Однако следует отметить, термин «психопатический характер» уже использовался рядом авторов: в рейхианской и телесно-ориентированной традиции — В. Райхом, А. Лоуэном, Дж. Пирракосом. Но в этих моделях акцент делается прежде всего на власти, жестокости к другим, контроле, манипуляции и так далее. Так, А.Лоуэн употребляет «психопатический характер» преимущественно как вариант нарциссической структуры.
В нашей модели акцент смещён: психопатический характер — это не столько нарциссическая защита, сколько результат устойчиво повышенных порогов срабатывания инстинктивных программ, нарушения порядка формирования эмоций и чувств. Он формируется в результате нарушения протекания аутической (аутоцентрической) стадии развития.
Такие люди чаще страдают не от вседозволенности, а от хронического чувства отчуждённости, непонимания со стороны общества и неясного переживания, что «со мной что-то не так», при внешней сохранности и адаптированности. Поэтому мы сохраняем термин «психопатический», чтобы обозначить связь с патологиями и континуумом психических расстройств, но наполняем его нейробиологическим и гейн-контрольным содержанием, а не классическим описанием про власть и манипуляцию.
Носители психопатического характера редко сами приходят в терапию. Как и противоположный крайний полюс, они слабо склонны переживать себя как «проблему» — трудности локализуются во внешнем мире: «люди слабые», «законы глупые», «надо быть жёстче». В терапию они попадают чаще по внешнему давлению (партнёр, работодатель, суд, кризисные обстоятельства), чем по внутреннему запросу.
Ещё одна серьёзная сложность в определении и ведении такого характера в терапии состоит в том, что классические инструменты переноса и контрпереноса здесь почти не работают. И это логично: внутренние репрезентации других у них столь же редуцированы, как и собственный внутренний объект. Перенос либо крайне слабый, «плоский», либо носит чисто инструментальный характер: терапевт переживается не как фигура, с которой можно выстраивать отношение, а как внешний ресурс, который либо работает, либо нет. Контрперенос, в свою очередь, часто даёт ощущение пустоты, скуки, «отсутствия кого-то внутри» — либо, наоборот, внезапной тревоги и настороженности, когда чувствуется потенциал агрессии без ясного образа, к кому она относится.
Парадокс в том, что чем более «нормальной», то есть относительно интегрированной, является личность самого терапевта, тем труднее ему интуитивно распознать эту конфигурацию: у него просто нет собственного пережитого опыта настолько редуцированного внутреннего мира. В результате классический аппарат переноса–контрпереноса начинает работать как оптика, дающая систематическое искажение. В контрпереносе же собственные ощущения пустоты, скуки или внезапной настороженности терапевта легко трактуются как свидетельство нарциссической организованности, садистических тенденций или «склонности к жестокости», хотя зачастую это объективная реакция относительно цельной психики на контакт с почти отсутствующим внутренним объектом.
Если такие люди всё-таки попадают в терапию, их нередко относят либо к нарциссической травме, либо к «склонности к жестокости», пытаясь работать с ними в логике известных моделей.
Однако обычные методы терапии к ним мало применимы. Даже когнитивно-поведенческий подход требует минимального уровня самонаблюдения, доступа к внутренним процессам и способности отследить связь между мыслью, эмоцией и действием. У этих клиентов в повседневной деятельности ответы на внешние реакции слабо осознаются и почти не рефлексируются, а если порог срабатывания превышен, инстинктивные программы активируются почти на грани осознавания и уже не поддаются контролю. В результате терапевт сталкивается не с «плохой мотивацией» или «сопротивлением», а с иной архитектурой петель гейн-контроля, где те механизмы, на которые опирается классическая терапия (перенос, интроспекция, работа с чувствами), просто ещё не сформированы или сформированы в урезанном виде.
В нашей модели вина и стыд — это уже чувства, то есть формы сдерживания или усиления одной эмоции по отношению к объекту, требующие устойчивой эмоциональной связи с этим объектом и репрезентации этого объекта как «Ты»-ансамбля. Поэтому вина и стыд в виде устойчивых внутренних переживаний для этой структуры сильно ограничены, фрагментарны или даже могут быть недоступны.
Поскольку у психопатического характера чувства в полном смысле не формируются, а аффективная жизнь остаётся на уровне инстинктивных программ, вина и стыд как внутренние переживания недоступны. Все их внешние проявления сводятся к работе семи базовых аффективных систем (по Панксеппу): SEEKING, RAGE, FEAR, LUST, CARE, PANIC/GRIEF и PLAY. Они могут демонстрировать «обиду», «раскаяние», «стыд» или «заботу», но при ближайшем рассмотрении это оказывается не сформировавшимися чувствами, а комбинациями тех же базовых аффектов, автоматически запускаемых в ответ на ситуацию.
Эмоции или чувства могут быть ими когнитивно поняты и социально выучены, таких клиентов можно наблюдать «эмитирующими» вину или стыд в ситуациях, где это ожидается, но в реальности это симуляция, а не подлинное аффективное состояние.
Это хорошо согласуется с нашей моделью: при таком типе настройки гейн-контроля собственные аффективные сигналы глушатся, чувствительность к боли другого снижена, а внутренний дискомфорт долго не достигает порога, при котором возникает мотивация к изменению. Именно поэтому термин «психопатический» нам представляется оправданным: он подчёркивает и связь с оральной проблематикой, и место этой структуры на континууме от характерологических особенностей к выраженной психопатологии.
3. ОРАЛЬНО-ДЕПРЕССИВНЫЙ ХАРАКТЕР В ОРАЛЬНОЙ ПРОБЛЕМАТИКЕ
Собственно оральный характер, как его описывает С. М. Джонсон и другие авторы, в нашей модели соответствует третьему типу динамической фиксации — той, где ни нейронный ансамбль «Я», ни мозг как система петель обратной связи не могут устойчиво взять гейн-контроль на себя. Баланс постоянно «перекашивается»: то частично захватывает управление «Я»-ансамбль, то его сметают лимбические импульсы и системные реакции. В результате система не выходит в стабильный режим, а переходит из одного состояния в другое, не находя устойчивой точки опоры.
От агрессивно-оральной организации этот тип отличается тем, что здесь уже есть относительная самостоятельность. Такой человек способен работать, жить отдельно, выполнять социальные роли, у него сформирован базовый «Я»-ансамбль и минимальная опора на себя. Но эта автономия носит скорее технический, а не эмоциональный характер. Внутри сохраняется ощущение, что без более сильного и надёжного другого он «не выдержит», «не справится», «развалится». Поэтому отношения строятся как зависимость и подчинение более сильному объекту: он скорее держится за того, кто способен взять руководство на себя, чем проявляет подлинную заботу о другом.
Отношения строятся скорее на базовом драйве паника/горе, заботы как чувства здесь почти нет — есть страх потерять опору. Это и есть признак фиксации: петли «сигнал – действие » не доводятся до конца, а колеблются между позицией «я маленький и беспомощный» и «я вроде бы взрослый и самостоятельный», не выходя ни в устойчивую орально-агрессивную, ни в психопатическую конфигурацию.
Но именно ощущение собственной отдельности, пусть пока не интегрированное и не дает личности с собственно оральной организацией приспособится и требовать удовлетворение от окружения, в отличие от агрессивно-оральной структуры.
От психопатической структуры оральный характер отличается прежде всего наличием связи с телом и аффектом. У психопатического характера пороги инстинктивных программ резко повышены и решения «Я»-ансамбля не связаны с аффективной регуляцией. Там мало соматических жалоб, мало страха, много холодной рациональности и инструментального отношения к другим и себе.
У собственно орального характера, напротив, тело активно «говорит»: усталость, голод, тревога, соматические симптомы, перепады настроения. Нейронный ансамбль «Я» слаб для того, чтобы эти сигналы интегрировать, но он есть и переживается; мозг как система тоже пытается стабилизироваться, но гейн-контроль то завышается, то проваливается. Поэтому человек и страдает, и это страдание он относит к себе («со мной что-то не так», «я не справляюсь»), а не просто к «жестокому миру», как при психопатическом варианте.
Именно поэтому мы говорим о фиксации и проблеме, а не о «варианте нормы». На уровне гейн-контроля это ситуация, когда:

• нейронный ансамбль «Я» недостаточно силён, чтобы стабильно управлять лимбическими системами;
• мозг как система петель обратной связи тоже не может планомерно гасить и перераспределять нагрузку;
• петли «аффект – действие – отклик среды» раз за разом запускаются, но не доводятся до целостного чувства и волевого акта.

В результате оральный характер в джонсоновском смысле — это динамическая фиксация между агрессивно-оральным и психопатическим полюсами: больше соматической регуляции, чем у агрессивно-орального, больше страдания и телесной чувствительности, чем у психопатического, но ни там, ни там нет устойчивого, интегрированного гейн-контроля.
Такие клиенты сосредоточены преимущественно на собственном внутреннем объекте, потому что репрезентации других у них редуцированы. У них нет устойчивого Я: они легко захватываются текущими эмоциями, которые уводят их то в одну, то в другую, иногда диаметрально противоположную сторону. Они сильно зависят от окружения, но при этом не ищут его опоры и не организуют отношения так активно, как это делает, например, симбиотическая структура характера, находящаяся выше по лестнице развития сознания. В поведении они напоминают брошенных котят: если их оставили в живых, они стараются как-то продолжать существование, терпят плохое обращение, лишь бы сохранялся минимальный ресурс (кормят, дают жильё), выполняют работу, если от них этого требуют.
Таким образом, речь идёт не о подавлении чувств и «печали по поводу брошенности» в классическом психодинамическом смысле, а о фиксации эмоций на собственном внутреннем объекте, из-за чего систематически искажается восприятие себя, других и ситуации.
Терапия таких клиентов, как правило, длительная, но при этом достаточно эффективная. Здесь мы не отвергаем терапевтические методы, разработанные С.М.Джонсоном и другими авторами, описывающими оральную структуру. Напротив, в этом и заключается одно из преимуществ нашей теории: она не стремится опровергать существующие подходы, а позволяет выстроить для них общую рамку и объяснить, почему и за счёт чего они работают, сближая ее с медициной и нейронаукой.
При этом понимание формирование петель обратной связи может качественно улучшить для оральной структуры. Для нее в первую очередь необходимы телесные практики, поскольку она не умеет достаточно хорошо управлять собственным телом, и именно для этой структуры особенно важна поддержка со стороны терапевта. Когнитивно-поведенческая терапия, психоанализ, транзактный анализ и другие когнитивные методы и работу с чувствами ей осваивать трудно, потому что её основной инструмент восприятия и обработки опыта — эмоции, а не мысли и удержание объектов, необходимое для формирование чувств.
Мы полагаем, что основной терапевтический эффект при работе с оральной структурой связан с тем, что терапевт становится устойчивым внешним объектом, на котором может фиксироваться расщеплённое восприятие. За счёт стабильного контакта и предсказуемости откликов у клиента постепенно появляется возможность перейти на следующий уровень организации — шизоидно-параноидальный, выровнять потоки восприятия «я – другой» и начать выстраивать более стабильный гейн-контроль в петлях обратной связи.
Уже после этого, на этапе поддерживающей терапии, становится возможным более широкое использование других методов — когнитивных, аналитических, нарративных, — потому что у клиента появляется достаточная опора на тело, более связное чувство «я» и базовая устойчивость в отношениях с объектом.
ДИНАМИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ХАРАКТЕРОВ
Сегодня мы в общих чертах разобрали проблематику орального характера, возникающую при формировании гейн-контроля над собственными эмоциями на аутической (аутоцентрической) стадии развития личности и становления сознания. Мы намеренно сосредоточились прежде всего на травме развития, чтобы показать, как Психодинамика в нашей рамке может помочь точнее диагностировать и выстраивать терапию психологических нарушений.
По аналогии с аутической (аутоцентрической) стадией развития Психодинамика задаёт минимальный набор возможных исходов для каждой стадии — три варианта фиксации на соответствующем уровне. Для аутической (аутоцентрической) это агрессивно-оральная, оральная и психопатическая структуры характера. Аналогично для каждой следующей стадии выделяются три варианта фиксации, что в сумме образует 7×3 = 21 характерологическую конфигурацию с чёткими нейродинамическими параметрами: различными порогами срабатывания и коэффициентом усиления реакций, их типичной длительностью, степенью связности между уровнями, характерным гормональным профилем, устойчивыми паттернами реагирования и интерпретации происходящего, а также специфическими способами выстраивания отношений и даже повседневными предпочтениями.
Такое разбиение достаточно для модели развития психики, формирования личности и сознания: оно покрывает онтогенетические переходы, описывает, как калибруется гейн-контроль между «я», «другим» и объектом, и задаёт измеримые точки проверки.
Подробное описание нормы и каждого из 21 характера — с клиническими примерами, маркёрами и возможными вмешательствами — мы вынесем в отдельный курс по Психодинамике, где поэтапно пройдём по каждой конфигурации, покажем её место в общей временной архитектуре и различим травму развития, психологическую травму, ПТСР и родственные состояния. Туда же войдут вопросы динамики характеров, травмы насилия, неблокирующих развитие травм, зависимости и созависимости и других состояний, выходящих за рамки сегодняшнего обзора.
Отдельный блок мы посвятим соматическим нарушениям. Тот же самый гнев — это не только чувство, инстинкт или эмоция, но и выброс гормонов надпочечников, который при фиксации в определённом характере, например агрессивно-оральном, становится хроническим: возбуждение снова и снова возникает без устойчивой самостоятельной разрядки и постепенно влияет на физиологическую работу органов. Мы уже обсуждали, что нейромедиаторы выступают «двойными агентами»: на периферии они регулируют функции органов и запускают поведение, а в головном мозге организуют работу нервной системы как системы гейн-контроля.
Это даёт перспективы не только для теоретического описания, но и для клиники. Во-первых, мы можем точнее видеть, как именно конкретная характерологическая фиксация «настраивает» тело: какие органы берут на себя хроническое напряжение, какие системы оказываются в режиме постоянной мобилизации, а какие, наоборот, уходят в функциональное «отключение». Это меняет и нашу работу с психосоматическими жалобами: мы перестаём рассматривать их как «просто телесное» или «просто истерию» и видим в них закономерный язык характера и истории развития.
Во-вторых, понимание нейромедиаторов как двойных агентов позволяет строить вмешательства сразу на нескольких уровнях — телесном, аффективном и межличностном. Мы можем целенаправленно работать с разрядкой возбуждения и переработкой гнева, подключать телесно-ориентированные и регуляционные техники там, где нервная система застряла в режиме хронического усиления сигнала, и, при необходимости, сотрудничать с врачами, которые через медикаментозную поддержку помогат нервной системе выйти из крайних режимов гейн-контроля.
В-третьих, такая перспектива задаёт более тонкий диалог с соматической медициной: мы можем объяснить коллегам, почему одни и те же органные симптомы у разных пациентов требуют разных психотерапевтических подходов, и как изменения в характере и аффективной регуляции приводят к изменениям в соматическом состоянии. Наконец, это открывает исследовательское направление: отслеживать, как трансформация характерологических конфигураций и переработка травмы отражаются в показателях стресса, вариабельности сердечного ритма, иммунных маркёрах и других физиологических параметрах.
Психодинамика создаёт общий язык для медицины, фармакологии и психологии. Мы перестаём говорить о «чисто психическом» и «чисто соматическом» и можем описывать одно и то же состояние в терминах нейромедиаторов, нагрузки на внутренние органы и характерологической конфигурации одновременно.
Это открывает возможности для по-настоящему междисциплинарных протоколов лечения, где психотерапевтические вмешательства, телесные методы и фармакологическая поддержка не конкурируют друг с другом, а настраиваются на одну и ту же динамику гейн-контроля нервной системы.
В этом смысле общая концептуальная рамка может стать реальным прорывом: она позволяет проектировать исследования и клинические стратегии, где изменения характера, переработка травмы и сдвиги в соматическом состоянии рассматриваются как взаимосвязанные уровни одного процесса.
В целом мы полагаем, что Психодинамика может вывести психологию на новый уровень развития. В своё время медицина прошла очень похожий путь: сначала просто собирались и описывались диагнозы, появлялись странные, непонятные заболевания вроде «каменной», «ангельской болезни» и т.п., а методы лечения сводились к кровопусканию и горячим источникам. Постепенно, по мере накопления знаний и появления единого каркаса, медицина разделилась на терапию, педиатрию, стоматологию, гинекологию и десятки других дисциплин с разными уровнями организации и вмешательства.
В нашей рамке психология находится на похожем рубеже. Каждая психотерапевтическая школа лучше всего работает на своём уровне петли — инстинктивном, эмоциональном, нарциссическом, социальном, экзистенциальном. Без единого каркаса стадий и гейн-контроля эти подходы остаются набором частных традиций. Психодинамика в логике Теории времени и сознания может стать таким каркасом, связывая воедино данные психологии, медицины и нейронаук через язык петель «измерить–оценить–действовать» и их нарушений.
А для завершения разговора о сознании и личности нам необходимо ещё рассмотреть психопатологии — как крайние формы сбоев гейн-контроля и фиксаций на разных стадиях развития. Этому будет посвящена следующая лекция. Спасибо за внимание, до встречи в следующем видео.