СТАДИИ ПОСТНАТАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕКАУ приматов неокортекс уже изменил ход аутоцентрической (аутической) стадии, сформировав устойчивый материнский объект благодаря физиологической близости и беспомощности детёныша.
Чтобы у личности появился гейн-контроль над чувствами, внутренний объект самого себя должен сложиться раньше, чем закрепится эмоциональная привязанность к объекту матери: только так ось «я ↔ другой» получает опору и может перенастраивать нижние контуры, не разрушая их. В противном случае приоритет возьмут нейромедиаторные правила и беспомощность младенца: привязанность «перекроет» настройку, и внутреннему объекту будет трудно установить контроль над собственными чувствами в более позднем возрасте.
- Аутическая (аутоцентрическая) стадия. Формирование внутреннего объекта.
В аутоцентрической стадии ребёнок у человека рождается максимально беспомощным; анатомия матери не позволяет держать его у тела непрерывно, лимбические контуры недозрелы, и в первые недели он преимущественно наблюдает собственные сигналы — дыхание, ритмы, голод, насыщение, смену температуры, тактильные и вестибулярные колебания.
Так формируется устойчивый внутренний объект «я» раньше, чем объект «мать». Затем, когда фокусируется зрение, стабилизируются ритмы сна и кормления, расширяется окно бодрствования и нарастает мультимодальная сцепка (запах, голос, лицо, тактильный паттерн контакта), ребёнок начинает воспринимать мать как продолжение и внешний контур собственной регуляции.
Сам процесс хорошо описано в теориях объектных отношений но вклад нашей теории - добавить нейромедиаторное правило формирования внутреннего объекта: приоритетная фиксация собственных интероцептивных сигналов и их гейн-согласование с внешними ключами (голос, лицо, тепло) создают опорный ансамбль «я», на который затем наслаивается устойчивый образ «матери» и запускается реляционная ось «я ↔ другой», которой нет у животных.
Психодинамика позволяет совместить психологические модели с нейробиологией: вместо метафор мы даем устойчивое операциональное правило сборки внутреннего объекта (приоритет интероцепции → гейн-согласование с внешними ключами), которое можно мерить, проверять и вмешивать.
Так психоаналитическая интуиция обретает нейромедиаторный механизм и временные окна; появляется мост между клиникой и нейронаукой: мы предсказываем, когда и как формируется «я», почему иногда «мать» захватывает контур, какие вмешательства вернут баланс (сон/свет/ритмы, телесные практики, социальная обратная связь), и по каким маркёрам отслеживать прогресс. И главное — мы объясняем, почему у человека возникает реляционная ось «я↔другой», которой нет у животных: она вырастает не из абстракции, а из конкретной нейромедиаторной логики гейна и нейросоматической петли обратной связи.
После двух месяцев у младенца дозревает моторика, и аутическая стадия начинает протекать примерно, как у приматов: эмоции берут на себя гейн-контроль над инстинктами, калибруя пороги и длительность реакций.
У приматов после аутоцентрической стадии естественно наступает симбиотическая: переход стабилизируется усилением аффективного контура «паника/горе», который активнее включается после раннего периода.
2.Шизоидно-параноидальная стадия. Обнаружение матери как внешнего объекта. Гейн-контроль эмоций нейронным ансамблемУ человека в этот момент происходит иное: младенец обнаруживает два объекта — внутренний «я-якорь» и внешнюю мать — и начинает их различать. Отсюда переход в шизоидно-параноидальную стадию, например в смысле, описанном М. Кляйн, но с изменённым содержанием в нашей понимании: мы описываем её через нейронные правила выстраивание не объектных отношений с миром, а формирования внутреннего объекта.
Цель этого этапа — разделить внутренний и внешний объекты и связать их регулируемой петлёй: «я» учится удерживать собственное состояние и одновременно распознавать влияние внешних источников. На фоне резкого роста неокортекса и ассоциативных связей ребёнок начинает видеть не только мать, но и другие объекты, а также замечает, что внутренний объект способен влиять на тело, а внешние объекты — на его аффект.
При появлении на аутической (аутоцентрической) стадии развития у человека формируется особый нейронный ансамбль, связанный только с ним самим. И этот нейронный ансамбль в норме остается устойчивым на протяжении всей жизни. Теперь он добавляется к каждой эмоции, срабатыванию инстинкта или формирования чувств.
Поэтому человеческая симбиотическая стадия откладывается, сначала идёт настройка оси «я↔другой» и установление гейн-контроля над эмоциями, которая описана психологами как шизоидно-пароноидальная.
После того, как ребенок через множество повторений, наблюдений за матерью, киданием предметов «убеждается» что он и мать два разных объекта он переходит в стадию симбиоза, как и животные предыдущего уровня развития.
3.Симбиотическая стадия. Формирование пула эмоциональной памяти.В симбиотической стадии ребёнок, как и примат, осваивает моторику и навыки взаимодействия, но у него уже работает воображение: он учится оперировать объектами как моделями, держать их «внутри» и пробовать действия без немедленной реализации, потому что он сам уже существует, как объект. В симбиотической стадии этот объект наполняется эмоциональным содержанием.
4.Нарциссическая стадия. Формирование чувств к себе.Дальше наши с приматами траектории расходятся. У приматов по ослаблении аффективного драйва «паника/горе» и окситоциновой сцепки с матерью начинается социальная стадия и настройка чувств и объектных отношений.
У ребёнка этот аффективный драйв и привязанность тоже постепенно слабеют: удлиняется горизонт бодрствования, растёт радиус исследования мира, увеличиваются интервалы разрыва с матерью. В какой-то момент он впервые остаётся один не только в психологическом, но и в нейромедиаторном смысле: внешний регулятор временно недоступен, но в отличие от примата у него уже начинает формироваться внутренний.
На этом этапе начинают работать генетические правила: через нейромедиаторные сдвиги постепенно уменьшается послеродовая окситоцин-зависимая привязанность матери к ребёнку, а у самого ребёнка ослабевает исходный аффективный драйв поиска единственной фигуры привязанности. Однако из-за социального уклада человека и моторной и когнитивной несамостоятельности он ещё не может, как примат, сразу полноценно включиться в социальный контур группы. И тогда ребенок на время оказывается в онтогенетическом «коридоре одиночества», когда старая система аффективной сцепки уже ослабевает, а новая, социальная и когнитивная, ещё не развёрнута.
Это «одиночество» не про изоляцию, а про новый режим: нужно удерживать объект матери внутри, успокаивать себя, продолжать действие и не терять цель. На этом фоне воображение и язык берут на себя работу мостов — ребёнок доигрывает сцепки «я↔другой» в символической игре, собирает устойчивые внутренние объекты и начинает переживать первые зародыши вины, гордости, ответственности. Но в отличии от приматов, которые проходят это все в следующей социальной стадии. Ребенок вначале это проигрывает внутри себя со своими внутренними объектами.
Так ребёнок переходит в нарциссическую стадию развития, нормальное течение которой имеет своей целью погружение ребенка во внутренний объект. Это необходимое правило гейн-контроля нейросоматической петли: чтобы внутренний объект имел «вес» в нейронной сети, к нему должны присоединиться чувства, как нейромедиаторные правила, которые у приматов возникают по отношении к внешним объектам, у человека на нарциссической стадии развития они направленны внутрь, на самого себя.
Так формируется базовое самоуважение, способность к самоуспокоению, чувство границ и опора на «я» при выборе. Не просто как модель, а как соотношение нейромедиаторов. Злость на самого себя вызывает тот же всплеск кортизола, любовь к себе – дофамина. Именно поэтому мы не можем произвольно поменять собственное отношение к себе. Оно формируется в окно нейронной пластичности.
То, что в классической психологии называется «характерами», в нашей рамке — нарушенное течение соответствующей нормальной стадии развития. Поэтому мы сохраняем привычные названия по именам фиксаций ради преемственности, но вводим чёткое разделение на здоровое течение стадии и характер как фиксацию.
У человека есть здоровый аутизм (аутоцентрический период), здоровый шизоидно-параноидальный период, здоровая симбиоз и далее — здоровый нарциссизм как очередная, необходимая ступень настройки гейн-контроля над мозгом нейронных ансамблей.
Нарушение нормального течения любой из стадий развития приводит к характерным фиксациям на определённой стадии, которые формируют характер и блокируют переход к следующей. О психологических проблемах развития мы поговорим отдельно, чтобы не потерять целостность модели мы пока описываем только нормальную последовательность стадий. И тогда здесь мы зафиксируем, что описываем норму, но именуем её по устоявшимся терминам характеров, чтобы сохранить мост к существующей психологической литературе.
5.Истерическая стадия – формирование и перенос чувств к другим внешним объектам. После закрепления чувств к себе, чтобы выйти из нарциссической стадии и научиться чувствам к другим, у ребёнка вновь усиливаются привязанность и контур «паника/горе». Но вторично слиться с матерью он уже не может: нейронные ансамбли «мать» и «я» стабилизированы раздельно. На ранней симбиотической фазе ребёнком двигала гормональная привязанность, а сейчас чувства оформлены только к себе; к матери — ещё нет. Параллельно у матери естественно снижается окситоциновая привязанность: это даёт ребёнку шанс на автономию и возвращает матери репродуктивный цикл. Субъективно это переживается как лёгкая амбивалентность матери к ребёнку — даже если она её сдерживает, гормональный фон делает изменения различимыми для младенца. Это не фрустрация и не «отвержение», а естественный регуляторный отталкивающий импульс, который подталкивает ребёнка искать внешний объект привязанности.
Этим внешним объектом чаще становится отец — у человека сформирована семья, а дети на нарциссической стадии остаются асексуальны. В приматной этологии статус самки чаще наследуется по материнской линии, а статус самца определяется конкуренцией и победами; у человека эти параметры тоже поддерживаются нейрохимией и генетическими контурами. На их фоне запускается истерическая стадия (в человеческом смысле) — её нет у приматов, поэтому у них не формируется амбивалентность, а половая принадлежность и соответствующее поведение регулируется гормональными биологическими видоспецифическими программами.
У человека дети обоих полов осваивают амбивалентность сначала к внешнему мужскому объекту, а через него — к себе, но разными путями. Девочка получает ясное различие «я – это не мужчина» и через это переоткрывает сходство с матерью. Мальчик входит в мягкую конкуренцию с отцом, обнаруживает сходство с ним и различие с матерью. Нормальное течение истерической стадии — это освоение амбивалентности между внутренним объектом и внешними, настройка гейн-контроля чувств по оси «я↔другой», а не «влечение к родителю противоположного пола» и не просто «выход из нарциссизма». Здесь формируются первые устойчивые чувства к другому человеку, не размывающие «я», а опирающиеся на уже собранный внутренний объект.
В 19 и 20 веке, особенно после Второй мировой войны, ценности жизни и отношений были пересмотрены, и нарастающая культурная концепция «любви» как высшей нормы связи с человеком усилила тенденцию сводить истерическую стадию к сексуальности. Менялась и роль женщины: она всё активнее участвовала в общественной жизни и производстве, а не только в деторождении, что перераспределило семейные роли и придало новым формам близости и власти иной эмоциональный тон.
Нужно учитывать и культурный срез: классическая психология формировалась на материале богатых городских клиентов Европы 19 века, тогда как в Азии, Африке и многих других регионах нормы сексуальности, брака, телесности, ролей и инициаций иные. Семейные структуры (большие семьи, аллозабота, распределённая власть старших), религиозные предписания, возрастные ритуалы и экономические уклады по-разному «окрашивают» прохождение истерической стадии. Поэтому её нормальная цель — настройка амбивалентности «я↔другой», а не сексуальность как таковая; сексуальные темы проявляются постольку, поскольку их задают культурные сценарии. В одних обществах фокус идёт через фигуру отца, в других — через старших сиблингов, дядю/старейшину или группу ровесников; валидна именно функция стадии, а не европейский сюжет её проявлений в 19 веке.
Обнаружение Фрейдом «эдиповых» мотивов в мифах Древней Греции объяснимо его избирательным поиском: он фокусировался на сюжетах, подтверждающих его гипотезу. На деле греческий эпос даёт намного более широкий спектр тем — от союзов и дружбы до сестринства, соперничества между равными, коллективной вины, выбора долга против желания и т.д.; сводить его к конфликту с отцом или матерью — сильное упрощение.
Дополнительно на картину повлиял клинический отбор: психология и психотерапия собирали материал в основном на пациентах, пришедших именно с сексуальными конфликтами, поэтому описание стадии оказалось окрашенным их проблематикой. Мы не отрицаем эти трудности, но в нормальном формировании внутреннего объекта цель стадии — амбивалентность, то есть умение одновременно удерживать притяжение и различие между «я» и внешним объектом, мужчиной и женщиной, а не редукция развития к сексуальному влечению. Именно настройка этой амбивалентности обеспечивает дальнейший гейн-контроль чувств и делает возможным переход к следующей ступени онтогенеза.
Мы ещё вернёмся к этой теме, когда будем обсуждать фиксации (характеры) и психопатологии. Здесь важно зафиксировать главное: мы выстраиваем модель формирования внутреннего объекта как настройку гейн-контроля инстинктов, эмоций и чувств. Культурные и исторические контексты придают стадиям свой сюжет и смысловые акценты, но не меняют суть механизма: порядок замыкания петель, окна пластичности и нейромедиаторные правила остаются одними и теми же; различается лишь оформление — кто выступает внешним объектом, какие ритуалы и роли задают обратную связь, как именно переживается амбивалентность «я↔другой».
6.Социальная стадия. Гейн-контроль чувств. Собственно социальная стадия, соответствующая социальной стадии у приматов, наступает у человека после истерической. Мы говорили о том, что у высших животных эта стадия остается пластичной, потому что они входят в нее в отличии животных с эмоциональной, инстинктивной и доинстинктивной регуляции, с удержанием образом другого. Вначале матери, но постепенно закрепляются образы других сородичей.
Социальная стадия у человека функционально соответствует приматной, но с принципиальным отличием: человек входит в неё уже с закреплённым амбивалентным образом себя и амбивалентными образами матери и отца.
У высших животных эта стадия остаётся пластичной за счёт удержания образа другого: сначала матери, затем других сородичей. Перерасчёт «весов» в группе у человека идёт, как и у приматов, с учётом ранга, статуса и физической силы, но теперь веса не просто суммируются — они модифицируются памятью о «добре и зле», то есть длительными аффективными следами взаимодействий. Благодаря тому, что фиксируется не только объект, а объект и история его взаимодействий с внутренним объектом Я человека.
Мы уже обсуждали появление в социальной стадии у приматов феномена мести как регуляторного механизма собственного статуса в группе, поэтому их иерархия пластична, силы и место в иерархии могут перемещаться.
У волков, львов и мартышек «мести» как длительного удержания образа противника нет: конфликты разряжаются здесь и сейчас, схватка происходит или не происходит немедленно, и не влияет на дальнейший статус особи в иерархии, сама иерархия от исходов сумм конфликтов не меняется. Имеет значение только текущая ситуация.
Конфликты остаются встроены в видовые программы с последующей стабилизацией иерархии и без длительного личного «долга» к оппоненту. Каждый конфликт всегда определяется текущей силой, доступом к ресурсам и биологической программой. Повторные стычки возможны — это часть продолжающейся биологической конкуренции и они каждый раз проходят исходя из текущей ситуации, это не отложенное возмездие по «долгу», а реакция на текущий стимул.
Кажется, что львы «борются за власть» над прайдом, но нейробиологически это скорее разворачивание видовой программы конкуренции. Половозрелые самцы ищут соперника, которого могут преодолеть, или объединяются в коалицию с братьями/сородичами, повышая шансы на захват. Здесь нет личной «вендетты»: действуют гормонально подкреплённые схемы оценки силы и риска. Владелец прайда рано или поздно уступает более молодому и сильному самцу — из-за старения или физического превосходства соперника — и, как правило, не «возвращает» прайд. Типичный исход захвата — инфантицид и последующая течка у самок, что ускоряет передачу генов победителя. Это динамика отбора и воспроизводства, а не длительный личный конфликт с удержанием образа противника.
Мартышка либо сразу ввязывается в драку, если нейромедиаторный профиль сообщает ей о примерном равенстве или превосходстве над соперником, либо «сжигает» весь кортизол агрессии на безопасном расстоянии — шумными протестами и возмущением по поводу «несправедливости». При этом её статус в стае, как правило, не меняется, а память об эпизоде не фиксируется как основание для дальнейших социальных отношений.
У волков стычки в основном территориальные и охранительные, а положение в иерархии задаётся видовыми биологическими программами, разворачивающимися в текущий момент — размножением, уходом за потомством, распределением функций в группе — и устойчивыми ролевыми схемами. Их конфликты не превращаются в длительные внутренние сюжеты, закреплённые в памяти объектом, потому что у них нет нейронного механизма, удерживающего личностную историю отношений во времени.
А вот у приматов месть уже становится инструментом удержания собственного статуса. Если соперник объективно сильнее, проигравший снижается в иерархии — это прямое следствие нейроэндокринологических правил: падает дофамин, растёт кортизол, меняются паттерны поведения. Но акт мести — даже если он биологически бессмыслен, малозаметен или вовсе происходит никем не замеченный — позволяет частично восстановить этот внутренний нейрохимический баланс.
Даже символическое «возмездие» снижает значимость образа соперника в рабочей памяти, уменьшает его «вес» в нейронном ансамбле и тем самым возвращает особи физиологическое ощущение статуса. В дальнейшем она будет действовать так, как будто победа состоялась: не потому что победила в реальности, а потому что её нейронная сеть пересчитала внутреннюю модель отношений.
По сути, примат сражается не с реальным противником, а с его образом внутри себя — понижая его значимость и поднимая собственную. Это уже элемент сложного объектного мышления, которого нет у животных с инстинктивной или эмоциональной регуляцией.
У приматов, удержание образов и длительная память позволяют переносить регулирование собственного статуса во внутренний план.
Теперь давайте посмотрим, как социальная стадия протекает у человека, когда у него уже есть собственный амбивалентный образ себя, матери и отца. В реальности к этому моменту у ребёнка целый «арсенал» фигур — дяди, тёти, бабушки, сиблинги, ровесники. Но на глубинном уровне работают всего три модели: образ себя, образ женщины и образ мужчины. Остальные фигуры закрепляются как черновики, обрывочные значения и встраиваются в эти три базовых шаблона.
К социальной стадии у ребёнка формируется триада: «Я», «Ты — противоположного пола, к тебе я стремлюсь» и «Ты — моего пола, я на тебя похож». Эта триада нужна для гейн-контроля объектов предыдущего уровня, которые попадают в категорию «они» — другие объекты, отношения с которыми будут строиться уже по правилам социальной стадии приматов.
Общество сильно преобразило нашу жизнь, мы не чувствуем запаха родственника, не покидаем семью по наступлении «срока» автоматически, но оно не переписало видовые биологические программы. Цель социальной стадии у человека — гейн-контроль прежних иерархических изменений статуса, сохранение сразу двух режимов. Часть отношений мы продолжаем выстраивать «как приматы», не отдавая себе в этом отчёта, но триада «Я» и два «Ты» становится основой для дружбы и верности, предательства и союза против «он/они» — то есть для всего многообразия человеческих социальных сюжетов.
После здоровой истерической стадии ребёнок переходит в социальную. Она идёт почти как у приматов, но теперь во «внутренних уравнениях» работает гейн-контроль нейронных ансамблей: ребёнок, в отличие от примата, удерживает собственный амбивалентный образ как источник сведений о мире и о своём месте в нём. На этой стадии особенно заметны культура и традиции, поэтому в модели мы фиксируем простое правило: социальная стадия определяет место личности в мире — набор ролей, границ и ожидаемых форм поведения.
Неокортекс высших животных суммирует объекты почти по тем же правилам, что на нижних уровнях работает таксис: накапливает признаки и контекстные подсказки, пока их совокупность не переходит порог узнавания и значения. Разница в том, что здесь происходит не простое ориентирование «подходи/избегай», а мультимодальная композиция: зрительные, слуховые, тактильные и интероцептивные следы складываются в общий образ, а память о нем дает «вес» включается в текущий момент наряду с внешними сигналами и физиологическим состоянием организма особи.
В этом смысле кортикальная работа высших животных с внутренними объектами других – это уже суперпозиция признаков, удержанная во времени и привязанная к координатам сохраненного образа объекта другого.
Появление устойчивой репрезентации “Я” у человека — поворотный момент эволюции нашего вида. С её появлением система способна не только распознавать объекты, но и сопоставлять их с собой, удерживать намерение, задерживать реакцию и выбирать момент действия в соответствии с более длинным горизонтом.
Когда замыкается новая петля обратной связи, она не разрушает сигналы предыдущих уровней, а использует их как вход. Её собственный сигнал представляет собой суперпозицию активности нижележащих петель. Следующий уровень, в свою очередь, работает уже с этой суперпозицией как с единым элементом и формирует суперпозицию второго порядка (метасуперпозицию) — то есть интеграцию интеграций.
При этом такая иерархическая свёртка сигналов происходит на каждом уровне, начиная ещё с молекулярных процессов. Однако, чтобы не вводить бесконечное число этажей, в описании человеческого сознания мы будем называть личность метасуперпозицией — итоговой свёрткой всех нижележащих петель.
Под суперпозицией же в дальнейшем мы будем иметь в виду уровень чувств и объектных отношений приматов, из которых уже собирается человеческая личность как метасуперпозиция.
Поэтому меняются нейроэнокринные правила взаимоотношений. Это уже не просто конкуренция силы, хотя она тоже остается значимой на своем уровне работы петель обратной связи, это конкуренция смыслов и нейронный ансамблей.
Месть становится не обязательной для поддержания статуса в иерархии. Авторитет можно удерживать и без ответного удара — за счёт интерпретации ситуации и смысла, который ты ей придаёшь. Моя сестра ходила в ведомственный детский сад, куда других детей привозили на служебных машинах, а сами дети хвастались своими родителями-чиновниками и дипломатами. Она принесла в группу старую папину фотографию времён его службы в армии: он служил в танковых войсках. И, когда её спросили, почему у нашей семьи нет служебной машины, она показала фото папы: «Она нам не нужна, у моего папы есть танк». Этого оказалось достаточно, чтобы занять своё место в иерархии: она не мстила и не конкурировала напрямую, а сместила рамку значимости. Ее авторитет уже больше не могли оспаривать, танка не было ни у кого в группе, другие папы не служили в армии.
По сути, в этот момент в группе произошла та же «схватка за статус», что у приматов, только без драки и без физических потерь. Фотография папы на танке вывела ситуацию за пределы обычной конкуренции: можно мериться машинами, должностями и привилегиями, но танк, для детей это уже совершенно другой уровень, почти что космос. Поэтому внутренние расчёты статуса с телесного и поведенческого уровня перешли в уровень смыслов и символов: спор стал бессмысленным, в этой рамке её позиция принципиально непобедима. Её больше не нужно было «защищать» ни агрессией, ни ответными уколами — авторитет закрепился как неоспоримый, просто потому что изменилась система координат, в которой вообще считается, «кто здесь главный».
Социальная стадия у человека отличается от аналогичной стадии у приматов: это всё та же борьба, но уже на уровне смыслов и символов. Тем не менее и её можно разложить на математическую модель. Как мы неоднократно отмечали, поведение живых организмов на любом уровне организации представляет собой детерминированный хаос, и поведение человека в рамках нашей модели не исключение: оно принципиально вычислимо и остаётся суммой векторов взаимодействующих петель — так же, как у клеточного организма. Когда силы уравновешены, клетка дрейфует и будто вибрирует на месте; при равнозначности мыслительных векторов мы наблюдаем на верхнем уровне то же самое — микроколебания решений, откладывание действия, циклическое возвращение к одной и той же траектории, пока не появится внутренний или внешний перевес.
При этом в основе по-прежнему лежит тот же медиаторный баланс, только теперь он работает на уровне метасуперпозиций объектов: мозг моделирует веса нейронных репрезентаций других людей по отношению к собственной репрезентации. Но за этими «смыслами» всё равно стоит одна и та же нейромедиаторная база: сами по себе значения и интерпретации не меняют статус, он сдвигается тогда, когда меняется конфигурация усиления в соответствующих петлях.
В детстве у меня тоже была подобная история. В нашей группе учился мальчик из обеспеченной семьи, у него уже были репетиторы, и он постоянно хвастался своими знаниями. То есть здесь изначально была обратная конфигурация: мальчик уже занимал недосягаемую позицию «самого умного», которую мы, остальные дети, не могли оспорить, у нас на это просто не хватало знаний. Однажды он заявил, что есть такая цифра — «миллиард», о которой мы не знаем, потому что «мы не такие умные, как он». У меня с ним завязался спор, и я, не имея ни малейшего представления о разрядах, сказала, что он врёт, что такой цифры нет: «Есть миллион один, миллион два, потом идёт бесчисленное количество, а потом — несчетное количественно». Интернета проверить тогда еще не было, воспитателей рядом тоже не оказалось. Группа разделилась на два лагеря, половина — за него, половина — за меня. В самый разгар спора я привела аргумент, который он не смог оспорить, я сказала ему: «Докажи. Досчитай». И тогда ему пришлось сдаться, мы то толком до 100 еще не могли считать. Статус самого умного ребенка в группе перешел ко мне, хотя я фактически им не обладала.
Если теперь посмотреть на этот эпизод «изнутри мозга», то на уровне нейромедиаторов происходило примерно следующее. Сначала конфликт и вызов со стороны «самого умного мальчика» запустили лёгкий стрессовый ответ: активировалась HPA-ось, выросли норадреналин и кортизол, усилилось напряжение и фокус внимания на угрозе статуса («я могу оказаться глупой перед группой»). Это создало высокую чувствительность системы к исходу ситуации: мозг как бы приготовился к возможному стыду.
В момент, когда я сказала: «Докажи, досчитай» и он сдался, произошёл резкий разворот прогноза: вместо ожидаемого поражения наступила неожиданная победа. Такая «ошибка прогноза» даёт мощный всплеск дофамина в мезолимбическом пути (VTA–accumbens) и в префронтальной коре. Дофамин подчёркивает именно этот паттерн нейронной активности: моё телесное состояние победы, образ себя, взгляды сверстников, фраза, которой я «добила» спор. Норадреналин усиливает выделение этого эпизода как особо значимого, кортизол в умеренной дозе помогает «перевести» его в долговременную память. В итоге формируется устойчивый нейронный ансамбль, кодирующий связку:
«я справляюсь», «я умная», «я могу победить интеллектом в статусном конфликте».
С точки зрения петель и гейн-контроля это означает, что именно этот ансамбль получил повышенное усиление: его синаптические связи стали плотнее, порог активации — ниже, а конкурирующие конфигурации типа «я не справлюсь», «я недостаточно умная» были временно подавлены.
Этот эпизод оказался не просто единичным воспоминанием, а значимой «информацией» для аттрактора самоотношения: при похожих ситуациях он легко переигрывался, подкреплялся новыми дофаминовыми всплесками и постепенно обобщился в устойчивую черту «я – умная». Позднее я конечно узнала, что математически прав был он, но эти понимания уже не сопровождалось ни таким телесным стрессом, ни таким дофаминовым усилением — поэтому оно имело достаточного «веса», чтобы переписать сложившийся ансамбль. На уровне нейросетей самооценка осталась привязана не к абстрактной истине, а к тому дофаминергически яркому опыту победы на детской площадке.
Но этот процесс происходил не только в моём мозге. Моя «победа» закрепилась именно потому, что её подхватило окружение: статус — это не только внутренняя уверенность, но и результат перерасчёта весов во всей группе. Пока другие дети не перестроили свою картину «кто здесь умный», мой дофаминовый триумф остался бы частным переживанием, а не новой точкой опоры для самооценки.
Но у наших болельщиков в этот момент шло своё перераспределение статусов. До спора у группы была устойчивая модель: «самый умный мальчик», потому что у него есть репетиторы, он знает странные большие числа и вообще выглядит ближе к миру взрослых.
В нашем споре эта конфигурация дала сбой: ребенок с заранее присвоенным высоким статусом не смог доказать свою правоту и отступил, а я, формально с более низкой позиции выиграла. Для детской группы этого хватает, чтобы «пересобрать» веса значимости: статус автоматически смещается в сторону того, кто выдержал конфликт и вышел из него победителем.
Большинству детей при этом не так важна была правда про миллиард, как сам исход столкновения: в их внутренних расчётах «прав тот, за кем последняя убедительная реплика». Когда мой оппонент сдался, именно моя фигура стала опорной для группы в этой сцене — часть детей перешла на мою сторону, потому что новый статусный баланс оказался более устойчивым: старое правило «он самый умный» больше не работало, а новое «она может его победить» лучше объясняло увиденное.
С точки зрения выживания группе нужна актуальная информация: с кем выгодно дружить, у кого просить помощи, против кого лучше не выступать. После той ситуации общая картина сил в группе была перераспределена надолго: место «самого умного» и, соответственно, более надёжного союзника оказалось за мной. Дальше мой статус стал самоподдерживающимся: дети ориентируются не столько на отдельный эпизод, сколько на устойчивое отношение остальных, и вскоре сам факт поддержки группы начал работать как доказательство моей «исключиельности».
Самое любопытное, что эта конфигурация передавалась и новеньким детям без пересказа самой истории. Эпизод довольно быстро забыли в деталях, но «аура» статуса оставалась: по интонациям, выбору партнёров для танцев, распределению внимания и мелким поведенческим сигналам чувствовалось, что ко мне относятся особым образом — и так оставалось практически до самого выпуска.
Воспитатели, сами того не осознавая, тоже начали иначе ко мне относиться иначе: на утренниках мне доверяли более длинные стихи, сложные роли, как-то по-особому выделяли в заданиях и похвале. Так мой статус в группе получил ещё и взрослое подкрепление и, по сути, простроил для меня траекторию с соответствующими дофаминовыми бонусами за каждый успех.
В этом месте важно подчеркнуть, что наша теория задаёт материальность сознания: это не абстракция, а конкретный режим работы многоуровневых петель с нейромедиаторной реализацией, энергобюджетом и измеримыми временными окнами. Динамика петель и формирование нейронных ансамблей описываются как векторное взаимодействие с гейн-контролем и проверкой ошибок, а переходы между режимами могут быть верифицированы по времени, порогам и «стоимости» обработки.
Любой отдельный значимый эпизод биографии в этой рамке можно перевести и на язык перестройки нейронных ансамблей, и перераспределения нейромедиаторного усиления внутри мозга, и на язык социальных взаимоотношений, где параллельная перенастройка нейронных ансамблей происходит в головах других людей, закрепляя новый статус и правила взаимодействия.
Это выгодно с точки зрения эволюции: такие мысленные перерасчёты весов делают иерархию более пластичной, развивают когнитивные способности, закрепляют правила продвижения не только физически сильных, но и когнитивно развитых особей и позволяют экономить энергию на прямых столкновениях, высвобождая время для эволюции мозга и накопления знания.
Кроме того, деления «Я–Ты» и «Он–Они» позволяют безопасно контактировать с большим числом людей: «Я–Ты» относятся к уровню метасуперпозиций и могут влиять на перераспределение нейронных ансамблей личности, тогда как «Он–Они» воспринимаются, но не входят в круг значимых фигур и, соответственно, не угрожают устойчивой самооценке и самовосприятию.
Поэтому эволюция и генетика поддерживают энергетически дорогостоящий мозг человека: он экономит ресурсы на внутренних и внешних стычках за счёт усложнения внутренних моделей, а рост «энтропии» системы происходит уже через накопление и обмен знаний.
В одной из лекций мы обсуждали, что усложнение мозга у высших животных сдерживается количественным ограничением группы; человек же может позволить себе жить в мегаполисах и взаимодействовать с огромным количеством людей именно благодаря таким когнитивно-социальным механизмам.
У приматов на этом развитие в основном завершается: после социальной стадии наступает половая зрелость, разворачиваются видовые биологические программы, особь становится взрослой.
У человека появляется ещё одна стадия, когда нейронные контуры пока еще остаются пластичными – это экзистенциальная. Зрелая психологическая модель «я», подкрепленная нейромедиаторорными распределения значимости статусов, начинает взаимодействовать с миром как с пространством смыслов и ответственности, учится удерживать долгие горизонты, соотносить ценности и выбирать траекторию, где «я», другие и правила складываются в устойчивую жизненную стратегию.
