Здравствуйте! Меня зовут Ажар Доненбаева, я телесно-ориентированный психолог и соавтор Теории времени и сознания. Этот курс посвящен основам этой теории и сегодня мы продолжаем разговор о возникновении сознания человека.
В прошлой лекции мы начали разбирать нейро-соматическую петлю обратной связи, возникшую у эволюционной линии Homo sapiens. Эта петля позволила распознавать, кодировать и удерживать причинно-следственные связи. В таком ракурсе сознание — не иллюзия и не случайность, а переход на новый уровень саморегуляции открытой, далёкой от равновесия термодинамической системы.
Сегодня мы с вами еще разберём, как мысли и воля взаимодействуют с аффективными импульсами инстинктов, эмоций и чувств, которые сформировались у животных. А в следующей лекции вводного блока нашего обсудим, как возникает наше динамическое «Я» или сэлф в процессе взросления, то есть онтогенез человека. И тогда модель сознания в рамках теории Времени и сознания как верхний, из известных нам уровней саморегуляции термодинамической открытой системы, далекой от равновесия, будет Вам понятной.
ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ СИГНАЛОВ КАУЗАЛЬНОСТИ И ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННОЙ ОРИЕНТАЦИИ ИНСТИКТОВ, ЭМОЦИЙ И ЧУВСТВ
Мысль — это не столько «обдумывание», сколько непрерывная генеративная инференция. То есть это поток сравнений, в которой мозг непрерывно сопоставляет внешние и внутренние сигналы с собственными моделями.
Подобно зрению, которое есть не просто регистрация потока света, а активное прогнозирование и интерпретация сенсорного ввода. Наш мысленный поток эгоцентрирован, но его содержимое определяется не только сигналами, как у животных, а их взаимодействием с ожиданиями, целями и вниманием.
Из общего потока внешних и внутренних сигналов выбираются лишь некоторые, которые обрабатываются и становятся содержанием сознания. Например, слух улавливает многие сигналы постоянно, но внимание обрабатывает только малое количество сигналов, важные для текущей деятельности живого организма — с мыслями так же.
Операционная деятельность, инстинкты, эмоции и чувства не «подчиняются» мыслям. Они продолжают работать по правилам суммирования нейромедиаторных влияний, как у животных.
Просто у человека добавляется ещё один слой — каузальные модели, которые кодируется в мысли. Этот поток сопровождают деятельность подобно фоновым звукам и становятся решающими тогда, когда одной аффективной регуляции становится недостаточно.
Как описывал Илья Романович Пригожин, в иерархии регуляторов сложных диссипативных систем наверх передаётся не весь поток, а лишь его «остаток ошибки», то есть новизна и избыточная неопределённость. С которыми нижние контуры не справляются.
Пока эти нижние контуры, то есть автоматизмы, инстинкты, эмоции и чувства удерживают устойчивость, они замыкают цикл на себе. Когда их правил не хватает, неразрешённый фрагмент эскалируется на уровень контекстных моделей и сознательного рассуждения. И уже здесь происходит доорганизация и гашение флуктуаций, отклонений или неопределенности. Это экономит ресурсы, так верхний уровень системы обрабатывает не весь поток, а только выходы за пределы компетенции соответствующего слоя.
ПОТОК СИГНАЛОВ ПОСТОЯННО РАЗВЕТВЛЯЕТСЯ И КАЖДАЯ ПЕТЛЯ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ ОБРАБАТЫВАЕТ СВОЙ ПОТОК
Нейроэндокринолог Роберт Сапольский описывает два маршрута обработки сигнала нейронной сетью. Это быстрый или его еще называют «низкий» путь от таламуса к миндалине, то есть мгновенная, грубая оценка угрозы или выгоды. И более медленный, «высокий» путь через кору к миндалине, который состоит в контекстной оценке. Первый обеспечивает скорость реакции, второй — ее точность.
В реальности разветвление сложнее. Часть ответов нейронной сети идёт без осознавания. У нас есть автоматизмы, поддерживаемые рабочей (операционной) памятью. Когда мы отдёргиваем руку, например, от горячего – это работают спинальные и стволовые рефлексы.
Мы уже обсуждали с Вами, что исследования касаются в основном эмоций и мыслей. Автоматизмы, инстинкты и чувства сложно воссоздать в условиях эксперимента. Как только человек понимает, что участвует в эксперименте, он автоматически сосредотачивает свое внимание на текущей деятельности, то есть концентрируется и осмысляет происходящее.
Чувства почти выпадают из поля зрения: они разворачиваются в длительных объектных отношениях и плохо ложатся в лабораторные протоколы. К исследователю мы, как правило, не успеваем привязаться и поэтому почти испытываем не чувства, а эмоции. Для формирования чувств просто не достаточно времени экспериментов, кроме того это было бы не этично, вызвать долгосрочную привязанность или, хуже того ненависть. Инстинкты тоже редко фиксируются: для их наблюдения нужны превышения порогов и аффективные всплески, которые методологически и этически трудно воспроизвести и зарегистрировать. В итоге вызывать чувства или инстинкты в эксперименте одновременно и сложно, и неэтично. Поэтому наука преимущественно исследует человека в режимах мышления и эмоций.
Но у нас сохраняются и другие инстинктивные реакции, просто порог их срабатывания повышается в младенчестве и детстве. По мере того, как подключаются все более высокие системы самоорганизации. Так же как они возникли эволюционно. Вначале накапливается эмпирический опыт, происходит синаптическая чистка, потом формируется пул воспоминаний об эмоциональных состояниях, выстраиваются объектные отношения, затем формируется амбивалентность и абстрактное мышление. Мы подробно разберем этот динамический процесс в следующей лекции.
Сейчас важно понять, что неокортекс у нас в отличии от животных работает в двух режимах. Мы также как и высшие жиовотные испытываем чувства, то есть социально-аффективные «объектные отношения». Но у нас еще есть собственно мыслительная деятельность — абстрактная обработка и рассуждение. Именно она либо запускает волевое поведение, либо сопровождает текущую деятельность рассуждениями.
Как и на предыдущем, «животном» уровне кора тоже не доминирует постоянно. Она «включается» прежде всего в социальных ситуациях и сложном контексте — не всё поведение управляется корой, и у человека это тоже заметно.
Мысли и волю мы с Вами разобрали в прошлой лекции. Ниже по уровню формируется чувство: лимбические ядра и гипоталамус оценивают объект и социальную значимость ситуации, запускают гормонально-вегетативный каскад и поднимают в кору общий тон («любовь», «ненависть», «благодарность» и т. п.), при этом телесный фон ещё пульсирует, хотя мыслительная линия уже могла переключиться.
Ещё глубже и быстрее работает эмоция — реакция миндалины и вентрального стриатума, безотчётно сравнивая текущие сигналы с эмпирическим опытом, поэтому мы можем чувствовать, что хотим «приблизься или отойти», хотя не понимаем почему. Это наша лимбическая система готовит тело к действию по прошлому опыту.
Инстинкт — врождённая моторно-вегетативная программа гипоталамо-стволовых контуров, хватательный рефлекс, базовые пищевые, оборонительные, сексуальные паттерны, которые запускаются целостно и отрабатывает цикл без обучения и без участия сознания.
На самом фундаментальном уровне действуют таксисы и кинез. Напомню, таксис — ориентированное движение по градиенту. У человека он тоже сохраняется, например, хемотаксис лейкоцитов к очагу воспаления, направленность движения сперматозоидов, ростовые конусы нейритов. Здесь «вычисления» выполняют ионные распределения, рецепторные каскады и мембранные потенциалы.
На нас, как и на клеточные организмы продолжает влиять кинез, но у же в форме недирективного изменения общей активности. Например, потоотделение и усиление вентиляции при перегреве, генерализованный мышечный тонус при холоде, учащение постуральных коррекций на нестабильной опоре.
Таким образом, эти аффективные процессы и химические реакции образуют непрерывный градиент. Мысль держится произвольным вниманием и гаснет без него. Чувство затухает по мере распада гормонального паттерна или реализации доминирующей эмоции. Эмоция обнуляется после пересчёта контекста; инстинкт следует жёсткому шаблону до естественной развязки; таксис существует, пока есть градиент, а кинез — пока того требует среда.
ЦИРКАДНЫЕ, ГЕНЕТИЧЕСКИЕ И КЛЕТОЧНЫЕ ПРОЦЕССЫ – ТОЖЕ ВЛИЯЮТ НА НАШЕ ПОВЕДЕНИЕ, ДАЖЕ ЕСЛИ МЫ ИХ НЕ УЧИТЫВАЕМ. ЭТИ ПРОЦЕССЫ ПРОТЕКАЮТ БЕССОЗНАТЕЛЬНО, НО ОНИ ТАЖЕ ЗНАЧИМЫ КАК И МЫШЛЕНИЕ.
Кроме мышления, остальные уровни регуляции преимущественно работают вне сознания, поскольку не формируют устойчивых кортикальных представлений. Они часто минимально вовлекают таламо-кортикальные контуры, действуют на временных шкалах. Поэтому они не соотносятся с репортируемым опытом, эти процессы могут протекать от миллисекунд нескольких лет жизни.
Как правило человек не помнит свои действия, когда они запускаются инстинктивной реакцией. Это работает быстрая долимбическая петля обратной связи. Мы можем дать ей впоследствии когнитивную оценку, но по-настоящему более медленное сознание в этих процессах не участвует.
Наоборот, более длительные биопрограммы — материнская окситоциновая привязанность, пубертат, старение — идут как автономные «несущие» процессы организма. Они задаются наследуемыми сценариями и ими управляют эндогенные генераторы и ограничения: генетика и эпигенетика, гормональные осцилляторы, критические окна пластичности, накопительные эффекты износа. Отсюда — предсказуемые траектории вроде роста фолликулов и овуляции у женщин или сперматогенеза у мужчин.
Кроме того, внешние и внутренние нагрузки могут моделировать ход этих программ: накопленный стресс, дефицит энергии, гиперпролактинемия, хронические болезни смещают режим работы оси и запускают корректирующие процессы восстановления. Например, в некоторых случаях депрессия выступает как такая антистрессовая реакция и попытка системы снизить расход и перестроиться под новые ограничения.
Эти траектории имеют свои собственные пороги и фазы. Они запускаются и переключаются по собственным правилам и могут лишь немного сдвигаться внешними условиями вроде света, сна, питания или тактильного контакта.
Мы видим дискретные события и маркёры. Например, первые месячные у девочки. Своего рода биологическая веха, означающая, что репродуктивная система вошла в активный режим пубертата и ось «гипоталамус — гипофиз — яичники» начала устойчиво работать.
Эти уровни редко учитываются в теориях сознания, хотя именно они «снизу» могут менять поведение и временно перехватывать управление. В конечном счёте высшие нейронные процессы ограничены базовой химией и физикой. Игнорирование этого ведёт к ошибкам описании организации поведения и его объяснения.
Так, беременность перестраивает поведение женщины, включая врождённые механизмы защиты ребёнка.
Дисфункция щитовидной железы может быть непосредственно не связана с актами сознания, но при хроническом течении перестраивает не только поведенческие паттерны, но и личностные черты через биохимические сдвиги. Внешне человек может вдруг стать раздражительным, нетерпеливым и резким в суждениях.
В таких случаях мысли и намерения нередко лишь адаптируются к изменённым физиологическим условиям.
Именно отсюда возникает необходимость рассматривать сознание как динамическую, телесно укоренённую систему.
Сознание в этих процессах — быстрая петля сопровождения. Оно не задаёт фазу и не инициирует сам процесс. Сами процессы идут по собственным циклам, лишь частично модифицируемым образом жизни и фармакологией, поэтому выпадают из темы сознания: сознание не конструирует их, а лишь адаптирует поведение и цели к их ходу.
Кроме того, любой уровень организации поведения опирается на энергию и кинез. АТФ требуется для мышечной работы. Дыхание, кровообращение, терморегуляция и висцеральные корректировки постоянно корректируют наше поведение бессознательно для нас.
Таким образом, сознание человека способно перераспределять усилия через внимание и самоконтроль, но не отменяет базовой «стоимости» этих реакций и более древние процессы саморегуляции.
Это экономит ресурсы, замыкая регуляцию локально, поднимая лишь «остаток ошибки» вверх по иерархии.
Итак, мыслительный процесс может являться регулятором поведения, когда это необходимо. В остальных случаях мысли лишь интерпретируют акты, инициированные аффективными состояниями, биологическими программами, циркадными ритмами, автоматическими контурами и так далее.
ПРИНЦИПИАЛЬНАЯ ВЫЧИСЛИМОСТЬ ПОВЕДЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА И МОДЕЛИ СОЗНАНИЯ ЧЕЛОВЕКА
Нейросоматическая реконфигурация человека обеспечило работу в условиях неопределённости, когда нет готового шаблона, но требуется удерживать ориентир. Топ-даун контроль неокортекса человека создало внутренние рамки, чтобы мозг не утонул в бесконечном переборе вариантов цепочки причинно-следственных связей. Он ограничивает вычисления собственными приоритетами, телесными сигналами, социальным контекстом во взаимодействии со средой. Комбинация этих четырех факторов вывела агентность на новый уровень и заложила архитектуру, из которой выросло человеческое сознание.
Но поведение человека все еще остаётся предсказуемым и описательным по тем же универсальным законам, что управляют ДНК, кинезисом, таксисами, инстинктами, эмоциями и чувствами. Только теперь его описание уже относится к области психологии.
Точность прогноза поведения конкретного человека упирается в множественные факты биографии, которые отсутствуют в открытой переменной системе.
Каждый пережитый стресс, запах детской комнаты, интонация учителя или случайный успех встроены в нейронные веса и химию тела так же прочно, как врождённые схемы голода или избегания боли.
Снаружи виден тот же функциональный стек. Стимул вызывает физиологическую активацию, базальные ганглии считают его ценность, кора строит сценарии, лимбические структуры подают тревогу или интерес сравнивая его с индивидуальным опытом. И итоговый вектор мотивации суммируется в двигательном выходе.
Разница лишь в том, что коэффициенты этого уравнения зашиты в личную хронику, часто неосознаваемую и невыразимую словами. Поэтому поведение человека сохраняет принципиальную вычислимость, но решение системы становится нечётким. Теперь, чтобы точно прогнозировать конкретный выбор, нужно знать массу частных «начальных условий», которые сам субъект может не помнить, а наблюдатель — тем более.
Как и в низших уровнях регуляции, формула остаётся простой, но переменные множатся до такой степени, что расчёт смещается из разряда аналитического в статистический, а предсказание — из детерминированного в вероятностное.
Таким образом, Теория времени сознания способна устранить противопоставление «материального» и «нематериального», показывая, что переживание, мышление и сознание рождается из тех же физических процессов, которые ведут клетку, мышцу и дыхательную петлю, просто на уровне, где обратные связи тела и коры достигают высокой самоподдерживающейся плотности.
Неромедиаторы – универсальный язык для генетического, телесного, социального и экологического контров.
С самой первой лекции нашего курса мы говорим о том, что генетические, телесные, социальные и экологические контуры связаны нейронной сетью единой хемической «шиной» — нейромедиаторами и гормонами. Правила их выделения по сути – правила взаимодействия между этими контурами.
Для примера возьмем гормон кортизол. Его суточный ритм задаётся светом через особую структуру в гипоталамусе. Так взаимодействует среда и нейросеть.
Стрессоры и социальные сигналы статуса или поддержки запускают гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая ось. Так социальные факторы взаимодействуют с телом.
Сам кортизол, попадая в мозг, меняет возбудимость и обучение угрозе или безопасности обеспечивая связь тела и нейросети.
В периферии он перераспределяет глюкозу, подавляет воспаление и модулирует мышечную выносливость, а через глюкокортикоидные рецепторы напрямую переключает транскрипцию генов и эпигенетические метки. В популяционном масштабе это влияет на стратегии размножения или ухода за потомством. Так реализуется репликационная «программа».
Таким образом, экологические параметры среды свет, температура, шум, или давление, социальный контекст: изоляция или поддержка, конкуренция или сотрудничество, телесные состояния: сон, питание, инфекция и нейронные вычисления: оценка угрозы или вознаграждения непрерывно переводят свои сигналы на универсальный язык медиаторов.
Нейромедиаторы связывают мозг, тело, среду и гены, обеспечивая стабильность (гомеостаз), адаптивную перенастройку (аллостаз), синхронизацию по времени и в конечном итоге сохранения динамического неравновесия.
Отсюда главный вывод нашей теории: модель сознания должна включать не только нейронную активность, но и петли обратной связи, связывающие мозг и тело. Тело ведёт — через медленную динамику гормонов, пластичности и износа. Сознание следует — сегментирует опыт на вехи и тактически подстраивается под идущую программу, но и иногда ведёт — задавая цели и режимы, которые, будучи повторёнными, меняют гормональные правила игры и траекторию тела.
Наше детство – по сути период настройки этих петель обратной связи и без рассмотрения онтогенеза невозможно понять природу сознания человека.
СОЗНАНИЕ ЧЕЛОВЕКА – ВЕРХНЯЯ НЕЙРОСОМАТИЧЕСКАЯ ПЕТЛЯ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ
Слово может остановить мысль, но не мгновенно обнулить тело. Действовать вопреки чувству можно, но возникает соматический «штраф», который мы ощущаем как напряжение, изменение пульса или бессонницы. Он будет действовать пока мы не замкнём цикл более древних уровне саморегуляции через движение, дыхание, выражение или когнитивную переоценку.
Проблема не в самих инстинктах, эмоциях или чувствах, а в том, что мы часто блокируем их без переработки.
Социальные запреты, стыд, внутренние конфликты заставляют «отсекать» импульс, не давая телу завершить цикл. Это вызывает психосоматическое напряжение и формирует травму на уровне тела: мышечные зажимы, искажение дыхания, хронический гепер или гипо тонус.
Наша задача осознанности в конечном итоге сводится к тому, чтобы научиться распознавать эмоцию или чувство как сигнал, завершать их действием и прояснением смысла, тогда система возвращается к равновесию. Не подавлять импульс, а заметить, признать и направить его — с опорой на тело и безопасную среду.
Это во многом отражает ограничения неокортекса: мысль способна запускать движение, однако она слабо «зашита» в гормонально-нейромедиаторный контекст. Норадренергическая и смежные системы поддерживают уровень бодрствования и приоритизацию сигналов, помогая удерживать содержание в фокусе, но не сводятся только к этой функции. Если кортикально инициированные программы поведения выходят «в тело» без согласования с нейрохимией более древних уровней, возникает рассогласование регуляции и растёт аллостатическая или стрессовая нагрузка — тем самым повышая уязвимость к соматическим и психопатологическим состояниям.
Уникальность человеческого мозга в том, что неокортекс сумел надстроить над древними импульсами слой символов: идея может заместить первичный стимул, и тело откликается так, будто перед ним настоящий хищник или партнёр.
И в этой способности действовать по модели с одной стороны источник саморегуляции, а с другой — корень множества психосоматических и неврологических проблем.
Неокортекс не генерирует первичные моторные импульсы полностью. Его пирамидные клетки лишь модулируют уже существующие стволовые и ганглионарные программы.
Однако он способен наложить «вето» на любое действие, выключив его до выхода на периферию. Это делается через лобно-стриатные петли: префронтальные зоны усиливают тормозные нейроны полосатого тела, те блокируют таламус и не дают моторной коре пропустить импульс к пирамидному тракту. Получается внутренний «зажим», который не запускает движение, а держит мышцу в статическом тонусе.
Если конфликт длится — например, между импульсом ударить и социальным запретом — кора удерживает оба сигнала, и базальные ганглии суммируют их как противоположные векторы, аналогично тому, как у простейших таксис сворачивается в ноль при равных стимулах. При хроническом удержании напряжения периферия адаптируется: в мышце переключается экспрессия тяжёлых миозиновых изоформ, саркомеры перестраиваются, фасция «подтягивается», и волокно укорачивается, фиксируя спазм уже на механическом уровне. Тогда для поддержания блока больше не нужен постоянный кортикальный контроль — достаточно минимального подпорогового сигнала из ретикулярной формации, и зажим становится частью постурального фона.
Так кора человека, самостоятельно запуская моторику, превращается в регулятор. Она гасит лишние действия и, при необходимости, консолидирует торможение в долгосрочную мышечную структуру.
Кроме того, только человеческий неокортекс вывел поведение уровень на плоскость идеи. Мы способны осознавать, формулировать и следовать им как принципу, даже когда он противоречит биологическому самосохранению. Идея как модель ощущается как непреодолимая внутренняя сила: то, что не позволило Сократу и Джордано Бруно — спасти собственную жизнь ценой отречения от идеи.
Здесь действует уже не личная выгода, а как бы базовый видовой таксис. Сохранение системы ценностей и идей, от которой зависит коллективное выживание нашего вида. Поэтому принцип — «я должен говорить правду», «я не предам товарища» — способен перебить инстинкт самосохранения. Кора симулирует угрозу собственным ценностям, и лимбические структуры запускают тот же гормональный каскад, что и при физической опасности. Сохранить целостность системы становится нормой «умру, но не солгу».
Получается парадокс: мысль сама по себе слаба, но, превратившись в символ, она может включить любые телесные ресурсы и заставить организм идти против прямой выгоды.
Гоминидная эволюция ушла не на «усиление» отдельных этажей, а на встраивание коры в старые схемы так, чтобы абстракция обрела рычаги в биохимии — и именно это даёт человеку свободу выбирать ценности, выходящие за рамки личного выживания.
Поэтому мышление и воля делает человека одновременно самым всемогущим и самым несвободным существом. Мы можем придумать любой замысел, но для его воплощения нам всегда приходится активировать древние нейронно-гормональные цепи и подчиняться их рамкам.
Вместе с символической свободой приходит ответственность: каждая попытка действовать вопреки фундаментальным биологическим законам – будь то отказ от сна, чрезмерный страх или осознанное подавление эмоций – оставляет на нас энергетический, гормональный и иммунный «налог». Нарушая основы гомеостаза, мы платим здоровьем и даже жизнью. Именно в этом и заключается биологическое ограничение нашего «всемогущества»: ум способен породить любую идею, но телу всегда нужно согласие старых систем, а цена любого нарушения интеграции – расплата на уровне организма или сообществ.
