Здравствуйте! Сегодня мы продолжаем обсуждение эволюции нейронной сети у животных и поговорим о чувствах.
Мы посмотрим, как чувства возникают все из тех же химических реакций и физического взаимодействия. Для чего они возникли в ходе эволюции и почему наличие чувств не делают животных сознательными.
ЭВОЛЮЦИЯ НЕОКОРТЕКСА. ФИЗИОЛОГИЯ ЧУВСТВ
Когда зрительная кора шимпанзе регистрирует сочный фрукт высоко на дереве, гипоталамус подаёт сигнал о дефиците энергии, а вентральная тегментальная область начинает «подкачивать» дофамин в прилежащее ядро, создавая предвкушение награды.
Из прошлой лекции мы с Вами уже знаем, что у примата возникает эмоция радости от ожидания насыщения. Эмоции создают предвкушение, потому что они основываются на опыте животным, он помнит вкус и наслаждение, поэтому эмоция активирует поиск для решение задачи достать фрукт. Животное тянется, прыгает, трясёт дерево, но безуспешно. В процессе случайных проб лапа задевает лежащую рядом палку. В следующие секунды двигательные и премоторные зоны коры формируют случайный моторный паттерн – кинуть палку.
Плод падает и мгновенный всплеск дофамина в миндалине окрашивает эпизод интенсивным чувством удовлетворения, а гиппокамп привязывает к нему контекст. Нейронная сеть фиксирует вид сочного фрукта, форму палки и даже запах свежесломанной ветки. Та же дофаминовая волна усиливает долгосрочную синаптическую связь. И теперь нейронная цепочка: действие →  палка → фрукт →  удовольствие, фиксируется как успешная стратегия и приобретает эмоциональный тон «радость-успех».
Через пару дней, примат при виде фрукта на дереве начинает проактивно искать палку. И это уже не эмоция, приматом теперь руководит именно объектно привязанное чувство. Он ищет конкретно палку и готов модифицировать ее под задачу.
Собака, живущая эмоциями, тоже может освоить использование отдельного предмета как средства. Но это преимущественно операционный навык, то есть выученное моторное действие. В новой ситуации если палка будет поблизости, собака ею воспользуется, но если нет, она, как правило, не будет ее искать. И снова будет действовать через перебор и закрепление удачных движений.
Мы можем наблюдать отдельные элементы узнавания соплеменников, мест, ситуаций у животных с ведущей лимбической петлей обратной связи. Потому что эмоции сами по себе развивают память.
Но только при замыкании петли обратной связи неокортеса ассоциации с объектом, а не ситуацией становятся самостоятельным входящим сигналом. Потому что нейронная сеть высших животных выстраивает устойчивые объектные отношения и формируют чувства.
У примата видна проактивная подготовка. Предвосхищающее дофаминовый выброс теперь связан со средством. Он не ищет еду, он осуществляет поиск палки, отбраковывает и и даже переносит план на другие предметы с аналогичными свойствами.
В долгосрочной перспективе такой эмоционально подкреплённый опыт превращает палку в «ценный артефакт». Животное хранит её поблизости, переносит между локациями и даже защищает от сородичей. Это происходит потому, что теперь каждый визуальный или тактильный признак инструмента автоматически запускает у примата приятное чувство и прогноз лёгкой добычи.
Таким образом чувства, возникшие из единичного дофаминового всплеска, связывают внутреннюю мотивацию с внешним объектом, позволяя строить проактивное и инструментальное поведение.
Через несколько дней сородич делится ягодами с нашим приматом. Зрительная кора регистрирует протянутую лапу, гиппокамп запоминает лицо партнёра, тембр голоса и сам акт передачи пищи. Кортико-стриарная цепь укрепляет связь «этот сородич равно награда». Окситоциновые и вазопрессиновые схемы лишь добавляют оттенок доверия, но фундамент остаётся таким же, что и с палкой.
Палка-инструмент и партнёр-кормилец обрабатываются по одному и тому же принципу. Оба стимула обещают лёгкое получение еды, оба заранее поднимают дофаминовый «рамп» и оба становятся ценными ресурсами, которые животное будет искать и защищать.
Так единый нейронный механизм связывает внутренний мотив с внешним объектом, одушевлённым или нет, формируя проактивное инструментальное и социальное поведение.
Ключевая разница в том, что живой партнёр может своими дальнейшими действиями усиливать или разрушать связь. Если после ряда успешных коопераций тот же сородич внезапно отталкивает или бьёт, снижение дофамина и выброс кортизола быстро вносит страх или ярость в ту же ассоциативную сеть, перебивая прежнюю радость. Либо наоборот, постоянно подкрепляет ее доброжелательным отношением. Кроме того, живой партнёр передаёт невербальные сигналы, и примат по запаху способен определить уровень гормонов сородича, словно считывая информацию по дополнительному каналу.
У предмета динамика проще. Он «поведением» не отвечает, зато может подвести физически. Может сломаться, потеряться, оказаться неподходящим в другой ситуации. Тогда каждая неудача постепенно ослабляет прежнее обаяние палки. Дофаминовые выбросы уменьшаются, а гиппокамп переписывает контекст как ненадёжный. Но пока инструмент продолжает выполнять свою функцию, животное будет защищать его почти так же ревностно, как и сородича. В памяти оба стимула занимают соседние слоты одной и той же схемы «объект → чувство → выгода».
Так социальная нейробиология переходит в «материальную». Эмоционально окрашенные связи, которые эволюционно возникли для поддержки кооперации внутри группы, теперь расширяются на устойчивые элементы среды, если те оказываются столь же надеждными в получении ресурса.
Это и есть пример эмерджентности. На лимбическом уровне закладывается эмпирическая память и развивается долгосрочная. А развитие ассоциативных связей неокортекса позволяет использовать память о повторяющихся эпизодах в отношении определенных объектов как самостоятельную информацию для действия.
НЕОКОРТИКАЛЬНАЯ ПЕТЛЯ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ
Из предыдущих лекций, мы с Вами уже знаем, что инстинкты, эмоции, феноменальный опыт и память возникают из материальных процессов химии и физики. И они эволюционно оправданы. Но в каждой лекции я повторяю эту цепочку вкратце.
В этом основная суть нашей теории, мы каждый уровень самоорганизации рассматриваем не по отдельности, а в динамике. Важно не потерять непрерывность: новый уровень не отменяет нижние, а меняет режим их работы, вводя новые ограничения, ритмы и потоки.
В живых организмах другой подход не возможен. Появление нового уровня — это перестройка всей системы. Нижние механизмы продолжают действовать, но утрачивают одни свойства и приобретают другие, поскольку включаются в новый режим координации (top-down).
И каждый новый уровень — это не “надстройка сверху”, а выделившийся подцикл предыдущего уровня. Он становится отдельным входом, датчиком или контуром, который может запускать и перенастраивать работу всей системы. Но исходная функция этого подцикла сохраняется и в работе прежнего уровня. Верхний контур также участвует в старой петле, просто теперь работает в двух ролях — как узел старого цикла и как вход нового уровня.
И когда уровней становится несколько, один и тот же «элемент» может играть не две, а три, пять и больше ролей. В базовом цикле он остаётся рабочей деталью. На следующем уровне — может быть входом или датчиком. Ещё выше — становится узлом координации или «переключателем» между режимами.
Его функция контекст-зависима. В одном режиме он передаёт сигнал, в другом — фильтрует шум, в третьем — задаёт ритм. Так одна и та же часть системы оказывается многофункциональным хабом, который по-разному включается в работу сразу нескольких уровней без потери связи с исходным циклом.
В прошлой лекции мы проследили это на уровне работы лимбических структур головного мозга. Они являются исполнительным контуром и выбрасывают строго определенные нейромедиаторы при запуске инстинкта. А в случае эмоционального поведения, уже нейромедиаторы, выделившиеся на узнаваемое событие, инициируют поведение.  
Поэтому никакого разрыва между химией и переживаниями нет. Переживания — это форма организации тех же потоков информации, энергии и вещества, только на более высоком уровне.
Историческая “проблема разрыва” возникла потому, что сознание долго рассматривали сразу с верхнего этажа, по его языку, смыслам и интроспекции. И поэтому не видно, как нижние циклы перестраиваются и становятся входами новых уровней. Если же смотреть динамически, тогда мы видим эту непрерывность и преемственность. Одни и те же процессы работают в разных ролях на нескольких уровнях, и верхний уровень задаёт порядок, не отменяя основу работы нижних петель.
И чтобы не потерять эту нить Ариадны, давайте еще раз посмотрим динамику развития систем организации, но уже с уровня объектных отношений и чувств у высших животных.
Итак, РНК-механизмы могут корректировать только начавшиеся химические реакции. Кинезис использует оболочку клетки как физическую границу, сохраняя энергию внутри клетки, тем самым создавая вибрации, которых нет в неживых организмах. Кинезис работает как двигатель внутреннего сгорания, но движение возможно только при взаимодействии с внешней средой.
Таксисы за счёт высокой чувствительности рецепторов позволяют изменять траекторию движения при первых признаках химических реакций. Тем самым таксисы предотвращают и уходят он ненужных реакций или усиливают нужные реакции, приближаясь к полезной среде.
Инстинкты управляют уже телом животных через организованные сенсомоторные контуры и распознают угрозу развёртывания химических реакций по мультимодальным признакам (звук, свет, запах, вибрации и др.). Поведение животных становится активным. На этом уровне появляются боль и наслаждение.
Мы с Вами в 6 лекции обсуждали зачем они нужны. Инстинкт запускается прогнозом нейронной сети, а не непосредственным контактом со стимулом, поэтому боль и наслаждение становятся необходимым ограничителем и мотиватором к действию. 
Эмоции дополняют эти разномодальные сигналы памятью об индивидуальном и групповом опыте и поэтому они опережают инстинктивные программы на доли секунды. Эмоции перенастраивают пороговые значения и веса инстинктивных программ на основе эмпирического прогноза. Поведение животных с развитыми лимбическими структурами головного мозга становится проактивным, одновременно развивается долгосрочная память.
А вот с чувствами все происходит иначе. Мы не раз обсуждали в предыдущих лекциях, что замыкание петель обратной связи — это нелинейная динамика. Именно поэтому чувства не возникают раньше эмоций. Как это было на предыдущих уровнях развития живых организмов.
Корковые структуры на всех уровнях организации нервной системы позвоночных обеспечивают формирование ассоциативных связей. И когда неокортекс замыкает собственную петлю обратной связи, это означает, что его выходные данные становятся самостоятельным сигналом для организации поведения.
Так же как лимбические отделы головного мозга, корковые структуры животных не имеют прямого доступа к моторным паттернам. Неокортекс животных не может непосредственно вмешиваться в их работу. Кроме того, он не может нарушать работу и лимбических структур.
Поэтому его влияние на поведение животных реализуется через систему ассоциативных связей.
Эмоции более чувствительны к врождённым ключам-стимулам и срабатывают чуть раньше, чем достигается порог инстинктивных реакций. Тем самым они запускают поведение предупредительно и экономят энергию, не доводя дело до развёртывания врождённых инстинктивных программ.
Но эмоция требует внешнего стимула и исчезает вместе с ним. И тогда неокорекс удерживает в памяти представление об объекте немного дольше. И тем самым он продлевает эмоциональные реакции и поддерживает готовность к действию или ее прекращению.
Я сейчас говорю именно о неокортексе животных и в общем. Это будет немного упрощение говорить об удержании объекта, но мы делаем это методологически, чтобы показать работу неокортикальной петли обратной связи как модели.
На самом деле у большинства животных неокортекс влияет на поведение через петли с базальными ганглиями, таламусом, стволом и мозжечком.
Степень «прямоты» доступа к моторным паттернам видоспецифична. У приматов выражены кортико-спинальные проекции. Вплоть до прямого влияния на мотонейроны дистальных мышц. У грызунов и хищников кора в основном модулирует спинальные и стволовые генераторы через интернейроны и ретикулоспинальные пути.
Многие виды демонстрируют элементы гибкой регуляции (реверс-обучение, торможение ответа, отсрочка), хотя размах и «произвольность» существенно уступают человеческим. О специфике неокортекса человека и феномене воли мы поговорим отдельно.
С этой небольшой оговоркой мы продолжим. В первой лекции курса мы обсуждали, как формируется чувство мести у шимпанзе. Мозг примата «проигрывает» эпизод обиды во сне и в бодрствовании, усиливая связь образа обидчика с недополученной наградой. Постепенно инстинктивная программа Поиска начинает воспринимать месть как желанную цель. Оттягивая реакцию во времени, неокортекс позволяет рассмотреть больше вариантов действий.
С другой стороны, удерживая объект в фокусе, неокортекс позволяет эмоции закрепиться за этим объектом и тем самым экономит время на распознавании в будущем.
В стаях с жёсткой иерархией поведение ее членов определяют гормоны, например, соотношение тестостерона и кортизола. Соплеменники ощущают эти сигналы. С каждой выигранной стычкой уровень тестостерона повышается, с каждым проигрышем или с возрастом — снижается.
Чувства позволяют закрепить собственное отношение к объекту, поэтому иерархия у таких животных может меняться. Каждый акт реализованной мести укрепляет субъективную уверенность и меняет гормональных фон животного.
ЧУВСТВА – ЭТО СОЦИАЛЬНЫЕ АФФЕКТИВНЫЕ СОСТОЯНИЯ.
И здесь мы вновь переходим от телесной регуляции к групповой. Чувства — это социальные аффективные состояния. Они возникают потому, что развитие лимбических структур на предыдущем уровне одновременно усложнило и социальные отношения, и индивидуальные когнитивные способности, которые для дальнейшего развития требуется взаимно регулировать.
У волков и мартышек уже наблюдаются отдельные социально-аффективные проявления. Например, примирение, предпочтение надёжных партнёров, реакция на неравенство. Однако, они ещё не оформлены в устойчивую, нормативно опосредованную систему. Иерархические структуры в стае у таких животных выполняют функцию упорядочивания и управления поведением.
У волков такая иерархия в значительной мере семейная и контекстная. Кроме того, их групповая охота требует тонкой координации внутри стаи.
У мартышек иерархия тоже строгая, но уже по другим причинам. Здесь имеет значение экологическая ниша и численность стаи. Крупные и плотные группы при дефицитных ресурсах проще поддерживать через жёсткий ранговый порядок. Поэтому их поведение в большей степени опирается на непосредственные реакции и краткосрочные репутационные следы. Потребность в долговременной памяти, гибких социальных нормах и «дофаминовых долгах» ниже, хотя отдельные проявления уже присутствуют.
Иначе говоря, чувство — не самостоятельное аффективное состояние. Это удержание в фокусе образа объекта-стимула, чтобы совместить индивидуальные потребности с социальной организацией.  
НЕОКОРТИКАЛЬНАЯ ПЕТЛЯ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ. ЧУВСТВА
Итак, когда мы с Вами рассмотрели природу возникновения чувств, мы можем обсуждать объективные законы их формирования.
Важно уточнить: это не спор с наукой как таковой. Современная методология просто разводит два уровня — объективно измеряемые процессы, например, гормоны, ритмы, нейронные сети и субъективные отчёты человека об их переживании. Из соображений строгости чувства часто оставляют в статусе субъективного — как данных от первого лица.
Это удобно для измерений, но создаёт иллюзию, будто чувства в принципе лежат вне естественных законов. В нашем подходе чувства — это высокоуровневые режимы организации потоков той же материи, энергии и информации.
Они следуют объективным ограничениям, таким как условия среды, социальные нормы, циркадные ритмы, развитие и возраст особи. При изменении этих условий предсказуемо меняются и чувства.
Повторяющиеся эмоций с одним и тем же объектом, формируют устойчивые чувства благодарности, привязанности, доверия, симпатии, или наоборот, вызывают устойчивую антипатию и неприязнь.
Благодарность — это не отдельная «быстрая» эмоция, а долгий рисунок из повторяющихся эпизодов. Сначала кто-то из соплеменников помогает, в зависимости от контекста включается эмоция удивления, облегчения или радости. Если такие эпизоды повторяются, то в корковых структурах сохраняются устойчивые нейронные ансамбли, и соплеменник уже ассоциируется именно с этим эмпирическим опытом.
 Так рождаются устойчивые чувства. Больше доверия, готовность отвечать добром, мягкая интерпретация промахов соплеменника. Мы тоже это уже обсуждали в первой лекции. У шимпанзе длительное вычёсывание нередко происходит между неродственными особями. Так они буквально «цементируют» на гормональном уровне свои политические альянсы. После грумминга у шимпанзе скачок окситоцина фиксируют длительные доверительные отношения.
Привязанность строится по тому же принципу циклов повторяющихся транзакций. Когда забота проявляется предсказуемо, мозг помечает объект привязанности ассоциациями с эпизодами спокойствия или удовлетворения потребностей.
Итак, долгосрочные чувства — это закреплённые корой конфигурации эмоций во времени, привязанные к определенному объекту. Повторы в похожем контексте дают им устойчивость, а дальше они сами модулируют реакции. Возникает меньше подозрительности и злости к «своим», больше готовности сотрудничать.
Теперь давайте посмотрим, что происходит, если объект вызывает противоречивые реакции.
СМЫСЛ ПРОТИВОРЕЧИВЫХ ЧУВСТВ
Кстати, это может быть и инстинктивные и эмоциональные импульсы. Примат может не дать отпор, потому что боится альфу на уровне инстинкта. Тогда врождённые сигналы статуса и угрозы включают торможение атаки. И тогда это инстинктивная реакция долимбической петли обратной связи.
Или это может быть эмоциональная память о поражении. Например, была стычка, в которой примат проиграл — и теперь прошлый негативный исход автоматически подавляет боевой импульс. Но здесь тормозные реакции будут исходить от лимбической петли обратной связи.
И мы помним из прошлой лекции, что гомоны будут различаться по профилю. Но тут важно, чтобы они могли конкурировать друг с другом в удельном весе и не позволять ни одно, ни другое поведение.
Когда один и тот же объект вызывает противоречивые тенденции. Например, хочу и нельзя, тянет и отталкивает. Тогда нервная система попадает в режим, когда оба импульса удерживаются от разрядки.
В этом режиме формируются переживания типа мести, обиды, ревности, зависти, вины или стыда. Неокортекс не даёт ни разрядить внутренние потребности и удовлетворить импульс, ни надёжно подстроиться под социальные требования. Возникает закольцованность, гормоны выделяются, но их концентрация не доходит до порога срабатывания и запуска моторной программы.
Это происходит до тех пор, пока не поступит сигнал, разрешающий действие. Например, это может быть коалиция с кем-нибудь из своего ранга. И тогда группа усилит кортизол примата и даст добро на нападение. Это могут быть и другие стратегии, например, демонстративное избегание, сигнализация подчинения, попытки примирения или грумминга для снижения напряжения.
Главное, нам с Вами понимать, что чувства формируются по все тем же законам нейробиологии, химии и физики. И кора не может игнорировать или произвольно изменять работу предыдущих уровней, она может только корректировать их работу.  
Появление чувств напоминает сказку о спящей красавице. Когда предсказание злой феи нельзя отменить, но можно его отсрочить. И дать Авроре время, чтобы привлечь внимание принца, способного снять проклятие поцелуем. То есть изменить не сами принципы работы предыдущих уровней инстинктов и эмоций, а обстоятельств их реализации.
ЭВОЛЮЦИОННАЯ ЗНАЧИМОСТЬ ЧУВСТВ
Чувства выгодны эволюционно, потому что служат надёжными «обязательствами». Они делают поведение предсказуемым и трудным для отступления, при этом не подавляя, а поддерживая развитие индивидуальных когнитивных способностей.
Так, вина и стыд удерживают от удовлетворение собственных потребностей и сиюминутной выгоды. Они подталкивают к компенсации ущерба. Гнев и обида сигнализируют готовность наказывать нарушение норм, поэтому сдерживают оппортунизм. Или, проще говоря, страх перед чужим гневом и не желание обидеть сдерживают готовность нарушить правила, руководствуясь исключительно собственной выгодой.
Через такие аффективные привязки формируется репутация. Благодарность и доверие закрепляют долгосрочные союзы и повышают вероятность взаимных обменов. А неприязнь к нечестным – исключает их из кооперации.
Таким образом общие коды чувств одновременно упрощают координацию в обществе. Теперь нормы поддерживаются не только внешним контролем, но и внутренними переживаниями. Поэтому стыд и благодарность выступают быстрыми регуляторами поведения и снижают издержки внешнего надзора.
Еще чувства управляют рисками и делают взаимопомощь рациональной в длинной перспективе. Например, симпатия запускает страхование друг друга в неблагоприятные периоды. Привязанность и забота повышают выживаемость потомства и расширяют индивидуальную приспособленность.
Например, у бонобо и некоторых популяций шимпанзе встречаются случаи, когда низкоранговые самцы получают доступ к спариванию не за счёт силы или прямой конкуренции, а через проявление заботы.
Они ухаживают за детёнышами самок, делятся едой или демонстрируют терпимость и поддержку. Подобное поведение создаёт доверие и симпатию, что в итоге компенсирует недостаток рангового статуса. Таким образом, чувства становятся инструментом репродуктивного успеха, дополняя жёсткие механизмы доминирования.
В конфликте чувства выполняют роль тормозов и пересмотр кооперации. Ревность и зависть сигнализируют об угрозе ценным отношениям или статусу и тем самым побуждают инвестировать в их сохранение. А прощение и примирение позволяют выйти из спирали «око за око» и вернуться к выгодному сотрудничеству.
Таким образом чувства как бы сжимают опыт повторяющихся взаимодействий с определенными объектами в быстрые оценки. Тёплое отношение к одному, если есть признак надёжного партнёра, «холодное» к другому как предупреждение о риске. Эти сигналы трудно подделать, потому что они телесно встроены. Мимика, оскал, голос и вся физиология делают искренность различимой, а гормональный фон, например, окситоцин, дофамин и эндорфины — подкрепляет кооперацию.
Нарушение норм, которые диктуют чувства, вызывает внутренние неприятные ощущение и желание избегать такого поведения.
В результате группы, где распространены благодарность, доверие и переживание вины за отступление от норм, чаще выигрывают конкуренцию у групп с недостаточной кооперацией. Здесь работает мультиуровневый отбор.
При этом чувства не идеальны — они могут давать сбои, порождая клановость, чрезмерные наказания или токсический стыд.
Например, дельфины-афалины организуют мужские альянсы и кооперируются против «аутсайдеров». Отдельных самцов или самок могут длительно изолировать от совместных охот и брачных возможностей.
Внутригрупповые коалиции самцов у шимпанзе иногда устраивают коллективные расправы над «неудобными» самцами. Например, если они нарушают коалиционный порядок. А низкоранговых могут стабильно запугивать и вытеснять к периферии территории.
Но в среднем баланс выгод превышает издержки, поэтому чувства закрепились как адаптивные регуляторы кооперации, обменов и разрешения конфликтов.
ПРОЯВЛЕНИЕ ВЫСШИХ КОГНИТИВНЫХ ПРОЦЕССОВ У ЖИВОТНЫХ
Интересно, что у животных, у которых развит неокортекс, появляются сложные стратегии поведения, такие как хитрость и обман. Но они ситуативны и не являются результатам когнитивной обработки информации. Пока на уровне даже высших животных это отдельные проявления, а не целостная система. Они не закрепляются в устойчивую линию поведения. И если поведение волка нам кажется почти человеческим, высшие животные заставляют нас сомневаться, есть ли у них сознание.
Но теория Ильи Романовича Пригожина помогает нам это объяснить. Во-первых, каждая петля обратной связи порождает новый уровень беспорядка, который становится материалом для следующего упорядочивания.
Мы уже с Вами знаем, что долимбическая петля обратной связи объединяет разномодальные сигналы, такие как свет, звук или вибрацию в единый поток. Тем самым она создала феноменальный опыт. Но на уровне инстинктов он не является входным сигналом для действия. Он используется для текущей ориентации и после стирается. Хотя отдельные виды или даже особи показывают научение и память.
Лимбические структуры мозга эволюционировали, сохраняя память о феноменальном опыте и используя его как самостоятельный источник сведений о мире. В свою очередь, по мере усложнения памяти вместе с эмоциями формируются привязанность, эмпатия и механизмы социального обучения, в том числе зеркально-подобные ответы. У некоторых видов животных начинают складываться «объекты» — устойчивые образы значимых фигур. Они могут закрепляться ситуативно у некоторых видов или особей.
Это хорошо видно на домашних животных. Кошки, собаки, лошади и даже птицы формируют стойкие связи с кормильцем как с постоянным объектом. Но глубина и рефлексивность привязанности у них ниже, чем у высших приматов. И такая привязанность не является чувством.
У наших питомцев устойчивые объектные отношения в значительной степени поддерживаются человеком и его социальной средой. Они пока еще не являются полноценным автономным контуром саморегуляции. Их поведение регулируется непосредственными эмоциями и выученными ассоциациями, а не рефлексивными чувствами вины, благодарности, обиды или «намеренной мести».
То, что владельцу кажется «виной» у собаки, чаще всего представляет собой успокаивающие, примирительные сигналы и признание статуса хозяина. Это демонстрация умиротворяющей мимики и позы. Оно не переживается как вина в человеческом смысле или даже в смысле примата или дельфина.
И только с замыканием неокортикальной петли обратной связи у некоторых высших животных формируются чувства и устойчивые объектные отношения. Это происходит, когда нейронная сеть становится способной достаточно долго удерживать объект в памяти. И тогда связанные с этим объектом чувства становятся самостоятельным источником информации о мире.
Второй момент, который мы тоже уже неоднократно обсуждали и будем к нему еще не раз возвращаться. Новый порядок может сложиться только из элементов, которые уже сформировались на предыдущем уровне.
Это проясняет важный вопрос о сознании у животных. Даже если у них есть отдельные «заходы» на рефлексию или обман, пока эти элементы не становятся самостоятельными входными данными для системы. Они не образуют устойчивый слой правил и смыслов. Поэтому говорить о новом порядке и появлении полноценного сознания — рано.
Такое поведение у животных подпитываются чувствами, обидой, завистью или страхом наказания. Но сама по себе для них хитрость или обман – это не аффект и не переживание, а способ действовать ради собственной выгоды, совершаемое вопреки социальным запретам или ожиданиям.
У животных, даже высших приматов, такое поведение остается ситуативным и индивидуальным. Они могут закрепляться в отношении одного конкретного действия. Например, приматы способны издавать ложный сигнал тревоги ради доступа к пище. Но так поступают далеко не все особи.  
И такие действия не переносятся на другие формы поведения. Более того, иногда животное начинает использовать подобную тактику бессмысленно. Применять её к ситуациям, где она не приносит выгоды и даже мешает. При серии неудач такие проявления постепенно угасают и исчезают. Они на становятся частью устойчивой системы социальных норм группы.
Именно поэтому мы неизбежно находим у разных видов животных отдельные проявления того, что похоже на элементы сознания человека. Эпизоды самоконтроля, зачатки перспективного планирования, простые формы обмана или сопереживания. Однако сознанием в человеческом смысле, то есть устойчивой рефлексией «я», системой норм и символов, а также способностью к абстрактному обобщению и нарративному плану — ни один из известных нам видов животных не обладает.
Каждая эволюционная линия упирается в физиологические ограничения нейронной архитектуры. Эти ограничения задают потолок того, как далеко могут продвинуться рефлексия, символизация и абстрактное мышление.
Лишь линия, ведущая к Homo sapiens, прошла через редкую комбинацию факторов, которое позволило преодолеть «потолок» и сформировать качественно новый уровень организации — человеческое сознание.
В следующей лекции мы разберём, в чём именно состоят эти физиологические ограничения. А затем обсудим факторы, которые позволили преодолеть этот потолок человеку. Теперь давайте продолжим и посмотрим при каких условиях эволюционирует неокортикальная петля обратной связи.

ЭВОЛЮЦИЯ НЕОКРТИКАЛЬНОЙ ПЕТЛИ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ. ФОРМИРОВАНИЕ ЧУВСТВ
Префронтальные области в базовой форме есть у всех млекопитающих. Однако, их размер, тип коры ее гранулярность и функциональная номенклатура существенно различаются. У грызунов, хищников и копытных преобладают поля меньшего объёма. Их функции более просты и локальны. Они осуществляют торможение импульсивных реакций и формируют ассоциативные связи исходя из ситуации и не привязываются к объектам.
Даже у «простых» по поведенческому профилю позвоночных, например, рыб, амфибий и пресмыкающихся, присутствует паллиум, хотя шестислойного неокортекса нет. Но он всё равно модулирует стволово-стриатальные контуры и расширяет регуляторный диапазон. Правда пока без той степени интеграции и переноса правил, которая характерна для развитой префронтальной системы млекопитающих.
Важно понимать, что на разных уровнях развития корковые структуры выполняют одну и ту же функцию — формирование ассоциативных связей. Но лишь у высших животных кора формирует собственную петлю обратной связи, благодаря чему ассоциации становятся самостоятельным источником информации о мире, а не только откликом на внешние стимулы.
Давайте посмотрим, как работает кора при инстиктивном и эмоциональном поведении животных.
1 . Долимбическая стадия
У видов, где ведущими остаются врождённые сенсомоторные программы, тонкая «элементарная» кора выполняет быструю оценку стимула по врождённым шаблонам и запускает соответствующий инстинкт: беги, хватай, затаись. Здесь она – скорее исполнительный контур, чем регулятор.
2 . Лимбическая стадия
Когда лимбическая сеть формирует собственную петлю обратной связи, появляются эмоции. Теперь кора ассоциирует текущий сигнал уже не только с врожденными шаблонами, но и с накопленными эмпирическими данными. Она удерживает информацию лимбических отделов головного мозга во «временном буфере». В результате запускается уже или инстинкт, или эмоциональная реакция. Здесь кора уже выступает и исполнительный контуром, как и раньше, и становится интегратором данных лимбических структур головного мозга.
Теперь давайте посмотрим, что происходит с неокортексом на следующем уровне, но для этого нам нужно будет рассмотреть механизм формирования чувств.
ЭВОЛЮЦИЯ НЕОКОРТЕКСА ТЕСНО СВЯЗАНА С ЭВОЛЮЦИЕЙ ГРУППОВОГО КОНТУРА РЕГУЛЯЦЯЦИИ И ВЛИЯНИЕМ СРЕДЫ
У высших животных, например, слонов, дельфинов и особенно приматов неокортекс становится полноценной петлей обратной связи, формируя чувства.
Переход от доминирования лимбической регуляции к неокортикальной начинается тогда, когда лимбические контуры развили долгосрочную память. Тем самым они расширили генетически обусловленный диапазон ассоциативных связей. Но и создали новый уровень сложности в восприятии сородичей.
Эмоции позволили групповой петле разрастись в гибкие и многослойные социальные структуры. Именно возникновение пластичных, постоянно перестраиваемых связей внутри группы создаёт очередной критический порог.
Социальная сложность после возникновения эмоций становится столь высокой, что лимбической интеграции уже недостаточно, и система вынуждена подняться на следующий уровень организации. Нейронная сеть передала обработку части групповых сигналов неокортексу.
По мере усложнения лимбической системы млекопитающих растёт объём долговременного эмоционального опыта, закрепляемого в миндалине и гиппокампе. Параллельно в коре начинают возникать зеркально-нейронные поля, способные мгновенно считывать и предвосхищать аффективные сигналы сородичей.
У социальных хищников с относительно небольшим ассоциативным мозгом эта дуга ещё короткая. Миндалина хранит личный эмоциональный фон, зеркальные ансамбли реагируют на выражения страха или агрессии в стае. Но обе линии обрабатываются раздельно, а прогноз ограничен ближайшими секундами. Этого достаточно, чтобы синхронизировать нападение или отступление.
С дальнейшим расширением теменно-височных и префронтальных зон, например, у приматов, ассоциативная дуга удлиняется. Теперь сигналы от миндалины и зеркальных полей сходятся в единую сеть прогнозов, позволяющую соотносить собственные переживания с состоянием групповых партнёров и моделировать сценарии уже на десятки минут или часов. Это повышает гибкость социальных взаимодействий и точность краткосрочных решений.
Ассоциативные поля коры достигают такой плотности и связности, что способны удерживать активность на протяжении секунд и минут. Тогда на поведенческой сцене появляются «чувства», которые фиксируют недавний опыт уже не с ситуацией, а с объектами. Так они модулируют обобщенный ответ при повторной встрече. При этом сам стимул становиться узнаваемым и превращается уже в постоянный объект.
Именно эти устойчивые эмпирические эмоциональные следы на лимбическом уровне регуляции заставляют волка осторожнее подходить к ржавой железяке, напоминающей о капкане. Реакция становится иной, потому что в коре уже сформирована ассоциативная карта, связывающая недавнее воздействие с прогнозируемым исходом.
Но важна не только группа, потому что условия для развитие когнитивных способностей диктует еще и среда. Если ниша щедра и дробна, группе выгоднее гибкая, коалиционная сеть. Среда позволяет перераспределять излишки и снижать риск при колебаниях конкретного ресурса.
Способность просчитывать долговые связи, удерживать репутацию партнёров и менять стратегию «на лету» становится прямым залогом выживания. Поэтому отбор усиливает объём памяти, скорость обновления модели и тонкость эмоциональной модуляции.
В бедной или узкоспециализированной нише, напротив, каждая калория дорога. Охота требует синхронизации, а промах или внутренняя вражда слишком рискованны. У таких животных укрепляется линейная иерархия, где когнитивный выигрыш приносит не многофакторный анализ отношений, а мгновенная оценка ранга и жёсткое следование ролям. Это упрощает нейронную схему распределения ресурсов и экономит энергию группы, предотвращая стычки.
В целом, чем шире и стабильнее ресурсы, тем коалиционнее структура. Чем уже ниша и дороже калория, тем жёстче вертикаль.
Так, экология и социальное устройство образуют взаимозависимую пару. Экологические ограничения отбирают форму сообщества, а выбранная форма, в свою очередь, диктует, какие когнитивные новшества окупятся и будут закреплены дальнейшим отбором.
У крупных специализированных хищников узкая ниша и «крупная добыча» фиксируют роли и ранги. Синхронизация, сила и отрепетированные паттерны важнее наращивания дорогого в энергетическом плане мозга.
У волков устойчивость иерархии обусловлена самой структурой стаи. Это, по сути, расширенная семейная группа, где доминирующая пара – это родители текущего выводка. Они обеспечивают существование клана и монополизируют размножение.
Пока щенки растут, «иерархия» выглядит почти линейной. Мать-и-отец впереди, подросшие подростки ниже. Серьёзных коалиций или внутрисемейных переворотов не возникает. Взрослые потомки обычно уходят из стаи и ищут партнёра на стороне, вместо того чтобы бросать вызов родителям. Поэтому ранговые позиции у волков относительно стабильны, а изменения происходят скачком при распаде или слиянии семей.
У всеядных приматов широта рациона сглаживает дефициты. Это создаёт «карманы» энергии и повышает отдачу от социальных инвестиций. У шимпанзе самцы строят временные альянсы. Низкоранговый может скооперироваться с несколькими «середняками» и оттеснить альфу. У бонобо аналогичные коалиции формируют самки.
То есть ранг здесь куда более пластичен. Он поддерживается не столько силой, сколько числом лояльных партнёров и умением лавировать между конфликтами. Радикальная разница проявляется и в механизме наследования. У волков высокий статус не передаётся внутри действующей стаи, потому что дети уходят. А у приматов он может закрепляться поколениями в рамках одного сообщества. Уходят только самцы или только самки, чтобы избежать инцестов.
Таким образом, лимбические структуры развивают механизмы памяти. И затем память расширяет горизонт прогнозирования и смещает нормы поведения. Потому что в повторяющихся взаимодействиях выгоднее условное сотрудничество, чем разовый «выигрыш».
«Тень будущего» делает рациональными стратегии сотрудничать, пока партнёр кооперативен, и немедленно наказывать односторонний захват. Это требует когнитивного пакета. Нужно уметь ураспознавать партнёров, сохранять память о сделках, различать ошибки и обман.
Нейрохимически прочные социальные связи поддерживаются окситоцином и вазопрессином. Они одновременно усиливают передачу в гиппокам-префронтальном контуре, ответственном за консолидацию эпизодической памяти и формирование ассоциативных сетей.
Таким образом, сама биология «долговременной привязанности» делает синаптическую пластику более устойчивой и позволяет мозгу смелее сочетать разнесённые во времени и по модальности события.
В итоге устойчивые социальные связи и доступность ресурсов стимулируют развитие ассоциативного мышления. Поэтому виды с долговременными коалициями и разнообразной пищевой нишей одновременно демонстрируют богатый «предметный» репертуар, будь то использование орудий у шимпанзе, коллективная охота у дельфинов или сложные механические головоломки, решаемые воронами. Одиночные хищники реже формируют устойчивые объектные и социальные отношения, поэтому их аффективный репертуар в большей степени ситуативен и связан с индивидуальным выживанием. Им достаточно эмоционального реагирования, страх, ярость, азарт охоты, закрывают все необходимые стратегии поведения. Поэтому объектно опосредованные чувства и “долгие” привязанности развиваются слабее из-за меньшего числа повторяющихся взаимодействий и кооперативных задач.
ЭТАПЫ ЭВОЛЮЦИИ НЕЙРОННОЙ СЕТИ: ИНСТИНКТЫ, ЭМОЦИИ, ЧУВСТВА
Итак, инстинкт, эмоция и чувство — это три уровня одного термодинамического механизма саморегуляции.
Нейронная сеть непрерывно переводит разнородные внешние и внутренние сигналы в общий «электрический» код, чтобы сравнить их вес и приоритет.
Оценка идёт с оглядкой на генетически заданные коридоры гомеостаза, например, температуру, энергию, состав среды и т. д. Задача остается прежней — избегать вреда, добывать и распределять ресурсы и тем самым обеспечивать воспроизводство. Однако воспроизводство понимается широко. Это не только личное, но и родственное или групповое. Например, в улье рабочие пчёлы не размножаются напрямую, но поддерживают передачу общих генов через репродуктивных особей.
Действия становятся всё более вариативными, когда у нейронной сети появляются правила обучения. Они одновременно ограничивают поиск и удерживают систему в допустимых параметрах, открывая больше безопасных вариантов.
До нейронной сети у простейших таким внешним регулятором выступает только среда. У животных к ней добавляется групповой или социальный контур обратной связи. И чем сложнее связи в группе, тем дольше тянется постнатальное развитие. Расширяются сенситивные периоды, дольше дозревают синаптические сети и растёт поведенческий репертуар.
На долимбическом уровне под защитой опекуна отрабатываются базовые моторные программы. Здесь работают импринтинг, имитация и стадное чувство.
На лимбическом уровне, за счёт повышения порогов срабатывания инстинктов, в группе передается индивидуальный опыт через обучение.
На неокортикальном уровне ейронная сеть притормаживает инстинкты и эмоции удерживая в памяти объект-стимул. То есть мозг не дает эмоции, которая не может разрешиться прямо, сейчас угаснуть. Он выигрывает время, чтобы она могла разрешиться в более подходящих условиях. Так мозг выстраивает объектно-предметные отношения. При этом групповая иерархия у животных остаётся внешним сдерживающим контуром.
Эволюция нейронной сети идёт не только «внутри головы», но охватывает генетический, телесный, гормональный и экологический контуры.
В отличие от клеточного уровня, теперь эти контуры взаимодействуют не напрямую, а опосредованно — через вычисления и правила самой нейронной сети.
А в эволюции нейронной сети решающее значение приобретает социальная среда. Она обеспечивает межпоколенческую передачу индивидуального, негенетического опыта через наблюдательное обучение, имитацию, язык сигналов.
Но важно понимать, что в основе любого поведения животных остаются химические реакции и механика контактов — как и в протоклетках.
Именно здесь скрыто недостающее звено существующих теорий сознания. Большинство из них концентрируется на процессах, которые происходят в мозге здесь и сейчас, поэтому не прослеживают переход от материальных процессов к переживаниям. Мы же с Вами проделали этот путь от РНК до высших животных.
Самих по себе вспышек нейронной активности недостаточно для объяснения поведенческих актов. Таких как отложенной на несколько дней мести у примата. За ними стоит кинезис, т.е. инициация движения и высвобождение энергии, встроенные в гормональные петли и биомеханику тела.
Таким образом, принцип работы мозга, вне зависимости от его сложности остается единым. Нейронная сеть измеряет все больше аспектов внутренней и внешней физической реальности (колебания, волны, температуру и т. п.). Переводит их в единый код мембранных потенциалов, сравнивает «веса», а затем через нейромедиаторы переводит решения обратно на язык химии — чтобы запустить в теле кинезис и затем моторную программу, это может быть таксис, инстинкт, эмоция или чувство.
Поскольку это модуляция собственной химии, сеть способна поддерживать и пролонгировать реакции. Именно на этой базе формируются память, мультимодальное восприятие и феноменальный опыт.
Эволюционный смысл в том, чтобы сдвинуть «момент запуска поведения» всё раньше по отношению к внешнему событию или критическому изменению гомеостаза. Так живые организмы переходят от прямой химической детерминации на клеточном уровне к прогнозу нервной системы. Она запускает движение до того, как последствия химических реакций приведут к необратимым последствиям.
Отсюда граница этапов: у простейших эволюция осваивает пространственную ориентацию. То есть куда двигаться сейчас, они осваивают ориентацию в среде по факту.
У организмов с нервной системой к пространственной ориентации добавляется временная ориентация. Потому что сохраняется память, когда начинать движение и чего ожидать.
Ключ к этому переходу — синаптическая задержка: микросдвиг во времени между сигналом и ответом, который нервная система учится использовать как «окно» для прогноза и модуляции. Этой теме будет посвящён отдельный модуль, мы еще с Вами посмотрим, как задержки, суммирование сигналов и пластичность создают временные модели, превращая реакцию в активное, а затем в проактивное поведение.
Инстинкт кодирует прямое соответствие «стимул → движение», поэтому экономит время и метаболизм там, где ситуация повторяется тысячами поколений.
Эмоция поднимает горизонт прогнозирования до минут и даже нескольких часов. Она хранит в миндалине конденсат множества похожих эпизодов из индивидуального опыта. И именно память превращает каждый новый стимул в «узнаваемый контекст». Тем самым нейронная сеть экономит затраты на детальный пересчёт всей сцены.
Чувство укрупняет задачу ещё раз, до часов и даже дней. В гиппокампо-префронтальной цепи оно сжимает целые социальные сценарии в единую внутреннюю метку «доверие», «ревность», «стыд». Когда такой маркер всплывает, коре не нужно прогонять полный расчет поведения. Достаточно одного всплеска нейромедиаторов, чтобы сразу выбрать нужное поведение в отношениях с соплеменником.
ЧУВСТВА – СОЦИАЛЬНЫЙ РЕГУЛЯТОР ОБЪЕКТНЫХ ОТНОШЕНИЙ
Это особенно интересно в случае высших приматов. На первый взгляд их поведение может казаться свободным от таксисов, инстинктов и эмоций. В том смысле, что они способны не подчиняться немедленному эмоциональному импульсу, особенно в социально знакомой обстановке. Однако эта свобода — не внутренняя, а социально встроенная. Их поведение уже не регулируется только биологией, но и чувствами, связанными с положением в группе.
В отличие от эмоций, которые кратковременны и служат как сигналы к немедленным реакциям, чувства у приматов более длительны. Они указывают на более глубокие и долговременные последствия, например, утрату связи, статуса или принадлежность группе.
Чувства способны инициировать поведение, противоречащее физиологическим потребностям, например отказ от пищи или бегства ради сохранения социальной позиции.
Приматы экзистенциально зависимы от группы. Без неё они не способны выжить, даже при физической силе и развитом интеллекте. Поэтому их поведение всё чаще регулируется не телом, а структурой социальных ожиданий. Нарушая нормы, они рискуют не просто получить наказание, а утратить опору среды, статус, доступ к ресурсам и защите. То есть детерминизм сместился с биологии на социальную структуру. И теперь телесный запрет регулирует социальная петля, встроенная в нейрохимию животных.
Таким образом, каждая нейронная петля не отменяет предыдущую, а надстраивается над ней, регулирует её активность ровно до тех пор, пока структура справляется с нагрузкой.
Если данных на более высоком уровне недостаточно, управление автоматически возвращается на предыдущий, более жёсткий уровень в обратном порядке, от чувства к эмоции, от эмоции к инстинкту, от инстинкта к таксису. Такая иерархия обеспечивает адаптацию даже в условиях критической нехватки информации или угрозы для выживания. И с другой стороны, экономит энергию, не запуская энергетически дорогие поведенческие акты инстинктов или чувств, тогда, когда достаточно операционной деятельности и автоматических реакций или легкого лимбического возбуждения.
ЭВОЛЮЦИЯ НЕЙРОННОЙ СЕТИ НЕВОЗМОЖНО РАССМАТРИВАТЬ БЕЗ ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ПЕТЕЛЬ ОБРАТНОЙ СВЯЖИ
С позиции Ильи Романовича Пригожина это и есть эволюция диссипативной структуры. Живые организмы живут во внешнем потоке свободной энергии, вещества и информации. Они стремятся удержаться как можно дальше от равновесия. То есть сохранить собственную целостность несмотря на внешнее воздействие.
Чем короче путь от энергии к действию, тем меньше внутренних отклонений или флуктуаций. И тем дольше структура остаётся устойчивой, продолжая при этом рассеивать внешний поток.
Каждый новый уровень саморегуляции увеличивает этот путь. И чтобы компенсировать его, каждый следующий уровень саморегуляции сжимает информацию о мире во всё более компактные шаблоны. Таким образом снижается энтропия или хаос внутри мозга. Таким образом система открывает для себя новые каналы для внешнего рассеяния.
Инстинкт экономит миллисекунды, эмоция – секунды и часы, чувство – целые блоки повседневной жизни, делая социальные манёвры такими же дешёвыми, как когда-то был поворот реснички у инфузории.
Поэтому иерархия контуров саморегуляции «ДНК → кинезис → таксис → инстинкт → эмоция → чувство» естественна. Она минимизирует внутренние энергетические издержки и одновременно максимизирует способность живых организмов запускать всё более масштабные потоки внешней работы, что соответствует критерию «чем сложнее порядок, тем эффективнее он рассеивает энергию».
Когда степеней свободы бесчисленно много, полный микроскопический контроль невозможен. Мы вынуждены переходить к средним величинам и вероятностям. В результате строгое следование законам выглядит «шумом».
Однако, поведение животных с развитым неокортексом включает в себя социальную регуляцию, и остается принципиально прогнозируемым. Но теперь оно зависит не только от индивидуального опыта, вида или ниши, как на предыдущем уровне. Она также зависит от социальной регуляции, иерархии и внутригрупповых связей, поэтому будет отличаться не только от вида к виду, но и от группы к группе.
Фактически мы здесь переходим в зону зоопсихологии, поэтому для теории сознания достаточно будет описания общей схемы формирования чувств, чтобы понимать их разграничения с уровнем человеческого сознания.
ЧУВСТВА – ЭТО ОБЪЕКТИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ РЕГУЛЯЦИИ ПОВЕДЕНИЯ
Это один из самых важных выводов нашей теории. Механизмы регуляции РНК, кинезис, таксисы, инстинкты, эмоции и чувства – это объективированные процессы саморегуляции живых организмов.
Их можно исследовать, описывать математически и измерять экспериментально, потому что в их основе лежат естественные законы физики и химии.
Мы делимся с вами этой теорией, поскольку более точное понимание сознания закрывает давний пробел в науке и одновременно открывает новые возможности для прогресса в медицине, психологии, искусственном интеллекте и других жизненно важных сферах.
Это независимое исследование. Мы только начинаем цикл публикаций — и, по сути, прямо сейчас у вас на глазах пишется новая глава. Мы трезво оцениваем масштаб уже проделанной работы и её потенциальное влияние.
Если вам созвучно наше направление, поддержите проект: лайком, подпиской и пересылкой видео, чтобы как можно больше людей узнали о Теории времени и сознания.
В прошлой лекции мы с вами обсудили, что эмоции исторически трактовали неверно. Как отмечал Илья Романович Пригожин, любые разговоры о живых организмах, не учитывающие их неравновесную динамику, обречены на метафизические круги.
Поэтому, когда мы говорим о чувствах, мы попадаем в ту же дилемму, как и с эмоциями. Традиционно чувство описывают как психический процесс, отражающий субъективное оценочное отношение человека к реальным или абстрактным объектам, таким как идея или ценность.
И раз оценка субъективна, значит она, не поддаётся исследованию, а также измерению. Если не поддаётся исследованию, значит не подчиняется естественным законам. И тогда мы снова приходим к тому, что, по сути, не понимаем, что такое чувство.
В прошлой лекции мы восстанавливали эволюционную логику формирования эмоций. Мы посмотрели, что они возникают с замыканием петли обратной связи лимбический структур головного мозга. И тогда память об индивидуальном опыте срабатывания врожденных инстинктивных программ становится еще одним источником информации о внешнем мире и внутренних состояниях.
Поэтому эмоция объективна, физиологична, эволюционно оправдана и подчиняется известным нам естественным законам.
На неокортикальном уровне развития животных остается та же вычислительная логика, то есть линейная сумма весов и порог срабатывания. Только теперь она разворачивается из их еще большего количества переменных.
Помимо десятка сенсорных сигналов долимбической петли, эмпирический данных лимбической петли, в префронтально-теменных ансамблях одномоментно складываются сотни других факторов.
Это по-прежнему топографическая карта окружающего пространства и внутренного состояния. Но теперь к ней добавляются траектории живых и не живых объектов, прогноз по модели динамики социальных отношений, социальные веса «кто-кому-что-должен». Учитываются правила иерархии, как врожденные, так и выученные на прошлом опыте взаимодействий. Сохраняется индивидуальная память о свежих неудачах и победах. Еще появляется потенциальная ценность инструментов. Модифицируются внутренние сигналы голода, жажды, усталости с учетом объектных отношений и даже формируются отложенные цели типа «вернуться к детёнышу позже».
Каждый из этих входов новых данных представлен пачками импульсов, чей вес непрерывно модулируется дофамином, серотонином, кортизолом и другими нейромедиаторами. А сами коэффициенты хранятся в виде синаптических меток, полученных во время пережитых эпизодов срабатывания аффективных импульсов инстинктов и эмоций.
Пока интеграл этих аффектов ниже порога срабатывания моторики в медиодорсальном таламусе, кора перебирает варианты. И тогда активность блуждает, а вегетативная система держится в экономичном режиме. Как только какая-то сумма пересекает порог срабатывания моторных программ, программа winner-take-all может выключить другие сигналы. И тогда таламус размыкает моторные ворота, и программа действия устремляется вниз теми же путями, что и при простом инстинкте, также развёртывая эндокринно-метаболический каскад.
Разница теперь в том, что в эту сумму входят, например, коэффициенты «если я сейчас заберу еду, то потеряю доверие альфы» или «лучше занести палку в тайник, потому что она понадобится завтра», и каждый вес сам по себе является выходом другой такой же суммы, вложенной на шаг глубже.
Поэтому неокортикальное поведение выглядит как «выбор», хотя в терминах вычисления это всё та же пороговая фильтрация. Только теперь она осуществлятеся на гигабайтном массиве входов и с каскадной вложенностью. Где каждая следующая сумма порождает новую переменную для ещё более высокого уровня той же формулы.
При чем все системы работают одновременно, просто теперь каждая из них забирает свой поток информации, вещества и энергии. И поведение животных постоянно переключается между этими контурами.
ЭВОЛЮЦИЯ КОНТУРОВ САМООРГАНИЗАЦИИ. РНК – КИНЕЗ – ТАКСИСЫ – ИНСТИНКТЫ – ЭМОЦИИ – ЧУВСТВА
Смотрите какая интересная, нелинейная динамика у нас получается.
РНК не может изменить химические реакции, но она может их ускорять или замедлять.
Кинезис не влияет на скорость реакции, но мембрана использует энергию этих реакций для перемещения клеточных организмов за счет изменения интенсивности собственных вибраций.
Таксис использует чувствительность своих рецепторов к разным реакциям, чтобы создать асимметрию и управлять движением.
Инстинкт меняет веса срабатывания таксисов за счет обработки большего количества разномодальной информации. Инстинкты переводят физические сигналы на биохимию собственного тела.
Эмоции меняют условия применения инстинктов за счет накопления индивидуального опыта. И теперь память об их срабатывании становится самостоятельным источником информации о мире и внутреннем состоянии.  
А чувства удерживают в памяти объект и этим тормозят эмоциональные и инстинктивные реакции, чтобы появились другие условия для их оптимальной реализации. Это происходит если импульсы противоположны.
Одновременно с этим длительно повторяющиеся и сходные импульсы в отношении одного и того же объекта формируют устойчивое отношение к нему.
Например, чувство «привязанности» отличается от эмоциональной реакции. Это не одна фиксированная эмоция, а сложная конфигурация из радостного предвкушения, удовлетворения, спокойной безопасности и иногда лёгкой тревоги потери. Она формируется, если длительное время подкрепляется одним и тем же дофаминовым каскадом и записываемых гиппокампом в общий контекст, связанный с определенным объектом.
Инстинктивный драйв “паника–горе” имеет ограниченное во времени течение и затухает по завершении чувствительного периода (например, кормления у пингвинов).
Эмоция привязанности сохраняется как готовность к восстановлению связи, но актуализируется главным образом при непосредственном контакте с объектом. Поэтому при утрате поведеническое горевание обычно недолговременно.
В отличие от этого, чувство как устойчивое объектное отношение поддерживается и без перцептивной подпитки — даже когда объект исчезает из поля зрения.
Так, приматы демонстрируют продолжительную скорбь при потере значимых партнёров, что выражается в долговременных изменениях активности и социальных взаимодействий.
Сначала такая конфигурация складывается к опекуну, потому к партнёру. Если сородич проявляет заботу, увеличивает шансы на еду или защиту, дофамин закрепляет эпизоды, а окситоцин добавляет оттенок доверия. Дальше механизм работает по тем же правилам, но уже с неодушевлённым объектом, если предмет стабильно приносит выгоду.
Палка, которую удалось сохранить и несколько раз успешно применить, превращается в «надёжного помощника». Один её вид запускает знакомый дофаминовый выброс, вызывая то же тёплое чувство уверенности, что и взгляд союзника.
НЕСМОТРЯ НА НАЛИЧИЕ У ВЫСШИХ ЖИВОТНЫХ ЧУВСТВ, ОНИ НЕ ОБЛАДАЮТ СОЗАНАНИЕМ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ СМЫСЛЕ
Однако животные не обладают сознанием в человеческом смысле — рефлексивным, символическим и нарративным. Потому что их нейронная сеть и физиология имеют определенные ограничения.
Клеточные организмы способны воспринимать и обрабатывать химические сигналы.
Животные с нейронной сетью добавляют к ним способность обрабатывать и переводить на химический язык физические сигналы.
Но они не способны обрабатывать сигналы, которые может обрабатывать нейронная сеть человека.
В следующем видео мы разберём, с какими ограничениями столкнулась эволюция нейронных сетей у животных. Мы также посмотрим, как линия Homo sapiens справилась с вызовами, возникшими вместе с появлением чувств у высших животных. Затем разберем, какие внутренние и внешние условия привели в конце концов к формированию у одного из видов человекообразных обезьян человеческого сознания.
И тогда мы сможем увидеть, какие сигналы внешнего и внутреннего мира научился обрабатывать человек. И почему мы можем однозначно утверждать, что животные не обладают сознанием в человеческом смысле. Но при этом обладают феноменальным опытом, инстинктами, эмоциями и чувствами.
Осталось совсем немного, и тайна сознания человека перестанет быть для Вас таковой. До встречи в следующем видео!