Здравствуйте! Сегодня мы продолжим разговор о сознании. ТВС позволяет ответить на один из самых фундаментальных вопросов: материально ли сознание?
И у меня есть все основания так утверждать, но прежде, чем дать прямой ответ, давайте сначала разберёмся, почему этот вопрос вообще так важен. А в конце лекции я обязательно поделюсь нашим ответом.
С одной стороны, всё кажется довольно простым: если мы считаем сознание полностью материальным — значит, ищем его объяснение в законах физики, биологии и нейронаук.
Если нет — значит, мы предполагаем, что сознание относится к другому виду реальности, и тогда нужна новая онтология, выходящая за пределы естественных наук.
Но это только вершина айсберга. Потому что любой ответ — и «да», и «нет» — заводит нас в тупик.
Что будет, если мы признаем, что сознание строго материально? Тогда оно полностью подпадает под цепочку причин и следствий, заданную законами физики, биохимии и нейропроцессами.
Получается, что всё моё и ваше поведение — это просто результат работы нейронных цепей, которые активируются по законам природы, а не по нашему желанию.
Возникает эффект избыточности: если всё уже предопределено, зачем тогда феномен переживания?
Зачем наш богатый внутренний мир — любовь, ненависть, вдохновение — если поведение и так полностью задаётся стимулами?
Есть ли тогда смысл что-то делать, если всё фатально решено заранее?
Интуитивно мы сопротивляемся такому взгляду, потому что чувствуем: у нас есть авторство.
Никто «биологически» не заставляет меня записывать эту лекцию — и вас слушать её тоже никто не принуждает. Мы ощущаем, что в наших действиях и желаниях есть смысл. Мы не просто реагируем — мы хотим, мы выбираем, мы влияем. И все это мы ощущаем в себе самих.
И тогда мы допускаем, что сознание нематериально и вроде бы, уходим от детерминизма.
У нас появляется свобода: не всё предопределено заранее физическими причинам и человек может сам определять свою жизнь.
Но! Вместе с таким ответом мы получаем другую проблему — проблему взаимодействия. Как нечто нематериальное может воздействовать на материальный мозг? Где оно «закреплено»? Чем питается?
Тело нуждается в еде, сне, отдыхе — а что поддерживает нематериальное сознание?
Мы всё равно живём в мире, где действуют законы гравитации и сохранения энергии. Любое вмешательство нематериального в материальное выглядит как нарушение этих законов. Это интригует — но интуитивно тоже кажется неправдоподобным.
Получается такая дилемма, материализм делает сознание излишним, дуализм — чудом. Оба ответа кажутся неприемлемыми, отсюда и ощущение тупика.
Эту дилемму хорошо передаёт классическая карикатура Сидни Харриса.
На ней двое учёных выводят сложную формулу, и в одном из шагов между ними написано: «Здесь происходит чудо».
Это и есть типичная стратегия, когда в объяснении сознания — или любой другой сложной системы — сложный участок просто перепрыгивается, а вместо него вставляется нечто непонятное или «магическое».
Но современная научная картина мира опирается только на физические и измеряемые сущности. Если сознание к ним не сводится — его просто нет в научной картине.
Значит, чтобы признать сознание реальностью, нужно либо расширить понятие материи, либо предложить новую онтологию: объяснить, что это за сущность, по каким законам она существует и как она взаимодействует с телом и мозгом.
Но это еще не все, даже если мы решим онтологический вопрос — этого всё равно будет недостаточно. В обоих вариантах остаётся то, что философ Дэвид Чалмерс назвал трудной проблемой сознания: почему и, главное, как объективные процессы — электрические импульсы, химические реакции — рождают наш субъективный опыт и богатый внутренний мир?
Если мы считаем сознание материальным, непонятно, как именно материя превращается в ощущение. Если считаем его нематериальным — неясно, как оно взаимодействует с телом. В обоих случаях мы упираемся в пробел: что делает сознание — переживаемым?
Поэтому вопрос о материальности сознания — действительно фундаментальный, но за ним стоит не менее важный вопрос — объяснительный: как из любого онтологического статуса, материального или нематериального,
вытекает переживание, свобода воли, личность, творчество и наш внутренний мир?

Возьмем знакомую всем ситуацию, за рулём автомобиля водитель может спокойно разговаривать с пассажиром и эта беседа не мешает вождению. Водитель не осознаёт многие действия, которые выполняет — они идут «на автомате».
Но вот на дороге что-то резко меняется — и в этот момент водитель теряет нить разговора и полностью переключается на дорогу. Сознание как бы «переключает» управление вниманием помимо нашей воли. И мозг делает это постоянно.
И вот здесь возникают вопросы, почему именно так? Почему одни нейронные процессы осознаются, а другие — нет?
Где проходит эта граница? Какие сигналы запускают «переключение» внимания?
Можно ли вообще локализовать в мозге то, что делает восприятие переживаемым, а не просто информативным?
Ответить на эти вопросы можно только в том случае, если у нас будет сквозная концептуальная рамка, которая: объяснит, зачем мозгу нужна внутренняя прокрутка опыта. Эта рамка должна показать, как один и тот же механизм может выполнять разные функции — от памяти и планирования до выбора. Она должна связать между собой разные уровни — от подкорковых процессов до осознанного ощущения «я есть, я существую».
Такой рамки сегодня не хватает. Поэтому, даже при лавине новых данных, мы видим лишь набор частных объяснений — без общей картины.
Так вот, теория времени и сознания как раз предлагает такую рамку.
 Но давайте вернемся к примеру с водителем, пока идёт беседа, водитель ведет машину на автопилоте и активно поддерживает разговор, когда раздаётся резкий звук, водитель будто сам собой переключается с беседы на дорогу.
На уровне нейронной активности в мозге мы видим вспышки активности нейронов, но еще ни одна модель сознания не объясняет, почему именно этому событию мозг отдаёт высший приоритет, а остальные потоки сознания гасит.
Когда из вспышек в мозге возникает то самое мгновение и звук становится важнее слов, а собеседник словно исчезает?
Почему часть автоматических процессов внезапно становится осознанной деятельностью водителя и почему одна и та же нейронная деятельность то проходит «мимо» сознания, то входит в его фокус.
Даже из такого обыденного действия, которое многие из нас совершают каждый день вытекает ряд вопросов, окончательных ответов на которые пока нет.
И чтобы на них ответить, во-первых, нужно понять, как формируется автопилот у водителя. Что делает серию когда-то сознательных действий полностью автоматической и наоборот?
Поведенческие модели сознания говорят об операнациолизации навыка, нейронаука — о передаче управления из коры в базальные ганглии и мозжечок.
Но отсутствует единое описание, которое бы связывало изменение синаптических весов, динамику нейросетей и субъективное ощущение: вот «теперь я делаю это на автомате», а теперь осознаю.
Сам автоматизм кажется быстрым и надёжным, пока среда предсказуема. Как он справляется с неожиданными микропомехами, которые ещё не тянут на «громкий звук», но еще требуют внимания?
Откуда мозг знает, что ошибку в этом случае можно поправить, не тревожа сознание?
Водитель на автопилоте едва осознаёт свои мелкие решения, однако серьёзная ошибка способна привести к катастрофе. Где тогда находится такой «сторожевой контур», который отслеживает качество автоматических действий и решает, когда нужно поднять тревогу, а когда это не можно не делать?
При этом автоматические схемы постоянно подстраиваются: ситуация на дороге, дорожные знаки, движения пассажиров в салоне.
Мозг обновляет эти параметры без явного участия сознания. И тогда встаёт вопрос, могут ли такие коррекции происходить вовсе без сознательного сопровождения или в глубине всё же возникает минимальная форма переживания, которую мы просто не регистрируем.
Если рука водителя машинально поворачивает руль, пока сознание ведёт диалог, «чьё» это действие? Философски тут неочевидно, можно ли приписывать полную моральную ответственность субъекту за поступки автопилота, особенно если сам водитель их почти не переживает.
Автоматические процессы кажутся изолированными, но на деле они чувствительны к настройке всего организма — уровню усталости, эмоциональному тону, даже музыке в салоне. Вопрос, как неосознаваемая рутина интегрирует такие многослойные сигналы, остаётся открытым.
И, наконец, каким бы точным ни был биохимические или вычислительные данные, они описывает, как активность бежит по нейронам, но не затрагивает сам факт переживания — ощущения внезапной тревоги от резкого звука.
Пока не было предложено ни одной теории, которая бы показала, как из набора срабатываний и временных окон рождается именно это качество внутреннего опыта. Потому ситуация с водителем остаётся наглядным примером того, как даже самые детальные карты мозга объясняют лишь механизм, но пока не раскрывают, как и почему этот механизм становится сознательным.
И наша теория способна дать такую методологическую рамку, в которой все эти вопросы оказываются взаимосвязанными и получают внятное объяснение.
Сейчас мы с Вами посмотрим, как Теория времени и сознания объясняет переключение внимания, границу между автоматизмом и сознанием, и само переживание внутреннего опыта, как они укладываются в единую динамическую картину.
Сегодня мы рассмотрим эти ответы вкратце, а в основной части курса подробно разберём саму рамку и обоснуем каждое из предлагаемых нами решений.
Мы полагаем, что ответ на вопрос о причинах и смысле человеческой активности лежит не на уровне нейронов, а значительно глубже.
Каждый уровень регуляции, включая нейронный, не существуют сам по себе, а надстраивается над предыдущими, более базовыми уровнями и их рассмотрение необходимо начать с самого фундаментального: с клеточного уровня.
Кажется, что клеточный уровень слишком далеко от вопросов сознания, но это не так. Простейшие организмы еще до возникновения нейронной сети миллиарды лет передвигались, питались, размножались и взаимодействовали со средой.
С появлением РНК-клетки образовалась первая базовая пара потребностей, которая сохраняется на всей протяженности всей эволюции - «получить ресурс» и «скопировать себя».
Мембрана даёт РНК защищённое пространство и сырьё для репликации; в ответ молекула хранит информацию о том, какие вещества нужны, какие вредны, что нужно для восстановления, чтобы мембрана — а вместе с ней и сама РНК — не распадались.
Почему это важно для теории сознания и как это соотносится с нашим водителем? Давайте вместе разбираться.
Это важно, потому что именно на этом уровне — на уровне простейших живых организмов — впервые появляется целенаправленное движение, которого нет в неживой материи.
Здесь закладываются принципы регуляции, которые станут основой всех последующих уровней усложнения, вплоть до человеческого сознания.
И «трудная проблема сознания» возникает, во многом, из-за того, что мы игнорируем эти фундаментальные ограничения, заданные самой логикой жизни.
Уже на клеточном уровне видно: живые организмы вынуждены постоянно обмениваться веществами и энергией с окружающей средой, но при этом должны сохранять себя в определённых границах, чтобы не разрушиться.
Это противоречие решается с помощью петель обратной связи: система непрерывно измеряет параметры среды и собственного состояния, сравнивает их с генетически заданными целевыми значениями (например, параметрами гомеостаза) и запускает корректирующее действие.
Таким образом, цикл «измерить → оценить → действовать» не просто сопровождает жизнедеятельность — он образует её.
Этот цикл универсален для всех живых существ и поддерживается двумя ключевыми механизмами: положительной и отрицательной обратной связью. Вместе они составляют непрерывно работающую регуляторную петлю — основу устойчивости и активности живых организмов.
Если отклонение от цели усиливает желаемый эффект, включается положительная обратная связь. Система как бы «сообщает», что действие нужно продолжать или даже усилить. Это механизм, при котором результат подкрепляет причину, запуская самоусиливающийся цикл.
Если же отклонение ведёт к нежелательному результату, срабатывает отрицательная обратная связь: действие либо прекращается, либо корректируется, чтобы вернуть систему к целевому состоянию.
Например, когда если мы порежемся организм запускает механизм свёртывания крови. Это пример, где сначала работает положительная обратная связь, а затем — отрицательная.
Сначала включается положительная обратная связь. В ответ на повреждение активируются тромбоциты, которые начинают склеиваться и выделяют вещества, привлекающие ещё больше тромбоцитов.
Чем больше их становится, тем быстрее формируется пробка, закрывающая рану. Это самоусиливающийся процесс — он продолжается, пока рана не будет перекрыта.
Затем вступает в действие отрицательная обратная связь. Как только кровотечение остановлено, организм подаёт сигнал прекратить свёртывание, чтобы не образовались лишние сгустки. Начинается обратный процесс, организм подавляет дальнейшую активацию свертывания и запускает механизмы растворения лишнего сгустка, чтобы избежать закупорки сосудов. Так система возвращается к нормальному состоянию.
Пока такие петли обратной связи справляются со своей задачей, организм остаётся устойчивым и адаптивным. Но если сам организм или среда становятся слишком сложными и текущий уровень регуляции уже не может обеспечить нужную точность или гибкость, возникает необходимость в усложнении управления. В систему добавляется новая, более медленная и обобщённая петля, которая встраивается поверх существующей.
При этом базовый режим сохраняется — основные петли продолжают действовать, — но теперь они оказываются встроены в более крупную систему регуляции.
Принцип остаётся тем же: организм реагирует на отклонения и запускает коррекцию. Однако теперь эта реакция подчинена более сложной структуре. Система растёт послойно: более высокие уровни используют результаты работы нижних, не разрушая их, а координируя и уточняя. Это позволяет сохранять стабильность в условиях возрастающей сложности — без риска разрушить то, что уже работает.
В результате в регуляцию движения вовлекаются всё новые уровни — от внутриклеточных механизмов до нейроэндокринных и поведенческих стратегий. Вместе они формируют иерархическую систему обратных связей, в которой каждый уровень обеспечивает координацию и устойчивость в своей области. Но при необходимости он может передать управление выше — туда, где поступающие сигналы будут рассмотрены в более широком контексте.
Например, при родах механизм свертывания крови по-прежнему работает — он быстро реагирует на разрыв сосудов в месте отделения плаценты и помогает остановить кровотечение.
Это уже знакомая нам, базовая петля регуляции. Но в этот момент она уже не действует в одиночку — в процесс включаются более высокие уровни управления, которые координируют между собой сразу несколько систем.
Во-первых, запускается гормональная регуляция: выброс окситоцина вызывает сокращения матки, которые механически пережимают сосуды и усиливают остановку крови.
Во-вторых, активируется иммунная система, подготавливая ткани к заживлению и защищая от возможного инфицирования.
В-третьих, работают метаболические и поведенческие контуры: организм мобилизует энергию, а поведение женщины может менять позу или дыхание, помогая координировать усилия.
Все эти процессы объединяются в единую иерархическую структуру, где быстрая локальная реакция свёртывания крови по-прежнему остаётся эффективной, но теперь её сила и длительность контролируются более медленными и широкими механизмами.
Это особенно важно, потому что слишком быстрое свёртывание может привести к образованию тромбов и нарушению кровотока, а слишком медленное — к опасной кровопотере. Баланс между скоростью, масштабом и длительностью реакции становится критичным.
Так организм справляется с задачей, которая требует не просто реакции, а согласованной работы множества систем. Без отмены базовых механизмов, но через их интеграцию в более сложную структуру управления.
Пример с родами хорошо иллюстрирует эту важную мысль: подавляющая часть регуляции происходит без участия сознания.
Когда запускается каскад свёртывания и сокращений матки, решения как бы принимают гормональные, нейроэндокринные и локальные клеточные контуры.
Но «решения» — это лишь метафора. То, что мы называем гормональным каскадом при родах это генетически запрограммированная последовательность, отработанная эволюцией.
Мозг, конечно, участвует: он инициирует выброс окситоцина, меняет дыхательные и сердечные ритмы, модулирует болевые сигналы, но делает это в автоматическом, вегетативном режиме. Сознанию не нужно «контролировать» эти шаги; наоборот, сильная боль и ограниченные когнитивные ресурсы фактически выводят сознание из петли управления, чтобы не мешать слаженной работе нижних уровней.
Когда начинается родовой процесс, организм развертывает уже готовый «сценарий», прошитый в ДНК. Геном задаёт порядок действий: созревание плода, сдвиг гормонального баланса, активация мышечного слоя матки и каскад свёртывания крови.
Локальные клеточные контуры и эндокринная система лишь исполняют эту программу, подстраиваясь к обстановке. Сознание здесь не нужно — всё идёт автоматически, словно по хорошо отлаженному коду.
Но поверх жёсткой программы накладываются живые, динамические факторы, которые уточняют момент старта и темп событий.
В теле не только матери, но и ребенка генетические программы включают физиологический таймер. Когда органы ребёнка — лёгкие, надпочечники и нервная система — дозревают, его тело начинает выделять особые вещества.
Они попадают в кровь и через плаценту влияют на организм матери. Эти вещества запускают выработку гормонов, которые подготавливают матку к родам и делают её чувствительной к сокращениям.
Подключается рефлекторная телесная обратная связь. Когда матка сильно растянута и околоплодных вод много, это вызывает местную реакцию: мышцы матки чаще получают сигналы на сокращение, и схватки становятся сильнее и регулярнее.
Работают гормональные петли обратной связи. Постепенно меняется баланс: уровень эстрогенов растёт, а тормозящее действие прогестерона слабеет. Вещества, размягчающие шейку матки, начинают вырабатываться активнее, а окситоцин усиливает схватки.
Имеет значение и стресс-метаболический фон матери. Острый стресс ускоряет события через всплеск кортизола, а тяжёлое истощение или низкий уровень глюкозы, наоборот, могут затормозить роды.
В результате получается многоуровневая, иерархическая система. Генетический «скелет» задаёт неизменный порядок, физиологические и механические сигналы сообщают, что «время пришло», гормоны регулируют порядок, а обратные связи — кровопотеря, давление плода, состояние тканей — постоянно подстраивают силу и частоту схваток, чтобы избежать крайностей: слишком быстрой или слишком медленной динамики.
Все эти уровни взаимодействуют без участия сознания, формируя гибкий, но надёжный алгоритм, минимизирующий риски как для матери, так и для ребёнка.
То же самое видно и в других критичных ситуациях: поддержание температуры, регуляция артериального давления, иммунные ответы. Огромные «слои» обратных связей работают автономно, а сознание подключается лишь тогда, когда требуется новая стратегия или когда автоматические механизмы дают сбой.
Таким образом, роды демонстрируют и иерархичность, и автономность: организм умеет решать сложные задачи «в фоне», а сознание — это дорогостоящий ресурс, который привлекается только при необходимости высокой гибкости, творчества или долгосрочного планирования.
Важно понимать, что живой организм не может остановиться. Его устойчивость — это не покой, а непрерывная работа: сигналы циркулируют, ошибки отслеживаются, уровни координируются. Стоит этому процессу прерваться, и система начнёт распадаться. Поэтому каждая петля не просто функция, а необходимый шаг в эволюции целого.
Термодинамика сложных систем, разработанная Ильей Романовичем Пригожиным, позволяет понять природу нейронной активности только в том случае, если мы рассматриваем её не изолированно, а как часть более широкой иерархии регуляции.
Эта иерархия начинается с самой первой петли обратной связи, появившейся на клеточном уровне, и включает в себя не только нейронные, но и эндокринные, иммунные, пищеварительные и другие регуляторные контуры.
Только при таком подходе становится видно, что мозг — это не автономный вычислитель, а один из уровней в динамически связанной системе обратных связей, где каждая петля зависит от предыдущих и взаимодействует с ними. И именно эта система в целом, а не только её нейронный фрагмент, порождает то, что мы называем поведением, восприятием и, в конечном итоге, сознанием.
Новая петля возникает тогда, когда прежние уровни уже не справляются с потоком сигналов. Она появляется не «по плану», а как вынужденный способ упорядочить всё более насыщенную и непредсказуемую реальность окружающей среды.
Но при этом каждая такая петля становится источником новых возмущений: усложняя структуру, она делает всю систему чувствительнее и требует новых механизмов стабилизации. Так живые организмы развиваются, но ценой постоянного внутреннего напряжения.
Верхние петли работают медленнее, но охватывают больший объём информации. Они действуют не на уровне отдельных сигналов, а в масштабе общих тенденций и больших отклонений. Их задача — не вмешиваться напрямую, а отслеживать сбои и передавать сигнал вниз, туда, где можно быстро и локально скорректировать ошибку. Они делегируют, а не управляют напрямую — именно так обеспечивается эффективность всей системы.
Кроме того, петли не ограничены строго определёнными участками информации. Они не ждут «своего» фрагмента, не обслуживают только один модуль. Каждая петля работает на всю систему. Она постоянно сканирует общее состояние и активизируется при любом отклонении, если оно входит в её «зону чувствительности». Это обеспечивает перекрытие и взаимоподстраивание: разные петли реагируют на один и тот же сбой по-разному, усиливая надёжность всей системы.
Иногда петли могут временно объединяться: синхронизировать свою работу, действовать как единое целое. Как в примере с родами. После завершения задачи они снова возвращаются к своей автономии. Это делает поведение живых организмов не только устойчивым, но и гибким: петли могут быстро собраться в единую структуру, а затем снова распределиться.
Таким образом, взаимодействие петель — это не просто передача сигнала по иерархии. Это сложная, многослойная динамика, в которой каждая петля реагирует на общее состояние, может влиять на работу других, именно за счёт этой глубокой согласованности система и остаётся живой.

У вас, наверное, уже возник вопрос: почему мы начали с водителя, потом перешли к одноклеточным организмам, а теперь вообще обсуждаем роды? Как всё это связано с сознанием?
На самом деле — напрямую.
Я хочу показать, что мы не сможем понять, что такое сознание и как оно работает, если будем смотреть только на функции мозга в "обычных" ситуациях.
В лабораторных экспериментах мы, как правило, фокусируемся на зрении, внимании, памяти — но упускаем из виду огромный пласт процессов, которые либо не вовлекаются в эксперимент вовсе, либо работают где-то на фоне.
А ведь именно они — эндокринные, иммунные, метаболические, врождённые поведенческие программы — постоянно влияют на поведение, даже если это в данный момент не очевидно.
Мы можем наблюдать это в примере с водителем. На первый взгляд кажется, что всё зависит от слуха и скорости реакции. Но среагирует ли водитель на внезапный звук или вспышку света — это не только вопрос его глаз, слуха и нейронных связей. Это вопрос состояния всего организма.
Он точно среагирует, если он сыт, спокоен, в ресурсе. Но если он ругается с женой, едет после бессонной ночи, или в голове прокручивает мысли о просроченном кредите — это уже не просто «мысли».
Это — гормональные каскады страха, злости, напряжения. Его организм работает в другом режиме. Даже если водитель слышит резкий звук, а его глаза видят опасность, его мозг вроде «должен» отреагировать, но реальная реакция может не наступить — или наступить с опозданием. Потому что вся система уже перегружена или смещена в другой режим работы.
Именно поэтому, чтобы понять сознание, мы не можем останавливаться только на мозге. Мы должны включить в картину весь организм, все уровни регуляции и даже выйти за пределы самого организма  — от клеток до эмоций и чувств, от генетического к социальному и экологическому контурам регуляции. Потому что сознание — это не работа лампочек в голове. Это динамическое состояние всей системы.
Вы можете это почувствовать сами, если вы когда-либо видели, как ребёнок впервые смотрит в глаза родителям — не просто глазами, а как будто «изнутри». Или если Вы были рядом с человеком, который выходит из комы — и в его взгляде вдруг появляется возвращение, вы знаете: это не просто функция. Это — присутствие. Это и есть  сознание.
Именно ради таких мгновений стоит искать ответы. Не только логикой, но и вниманием к жизни.
Тем не менее, мы утверждаем, что сознание – материальный процесс, полностью объяснимый законами физики, биологии и нейронаук. Не требуется никакой новой онтологии, что того, чтобы описать его.
И при этом оно не избыточно. Сознание в нашей теории — это не побочный эффект, как считают многие материалисты, и не иллюзия. Оно — эволюционно необходимо и оправданно.
Более того, несмотря на свою материальность, сознание остаётся свободным. Просто потому, что мир живых существ подчиняется не абсолютному детерминизму, а вероятностной регуляции.
Это материальное, но особое состояние живой системы, возникающее там, где множество уровней регуляции сходятся, чтобы удержать целостность и устойчивость в мире, полном неопределённости.
Поэтому мы не относимся к дуалистам, скорее наш подход ближе к квантовой физике, где детерминизм не абсолютен. Есть встроенная неопределённость, которую уже нельзя устранить знанием всех параметров.
При этом мы не апеллируем к квантовой мистике. Мы не говорим о «вспышке души» или «микротрубочках». Речь идёт о другом: о вероятностной природе регуляции, свойственной всей нашей вселенной.
Мы говорим о системной неопределённости, которая встроена в саму природу жизни: там, где организму приходится выбирать под давлением множества факторов — в условиях неполной информации, с рисками, с контекстом. Именно это пространство вариативности и рождает условия, в которых возможно сознание.
Но для объяснения поведения живых систем, включая сознание, чаще всего достаточно учитывать многофакторную причинность и иерархическую регуляцию, без необходимости апеллировать к квантовой неопределённости.
И, единственный способ понять, что такое сознание — это найти момент в эволюции, когда оно впервые появляется.
И дело не только в том, что мы чего-то ещё не знаем — в науке таких белых пятен всегда хватает. Проблема глубже: без понимания природы сознания подвешенной остаётся целая система практических и этических решений.
Нейробиология даёт нам всё больше точных и воспроизводимых данных о мозге. Мы можем отслеживать миллионы сигналов, видеть, где и как активируются нейроны. Но без ясной теории сознания мы не понимаем, что именно мы измеряем — и как это связано с субъективным опытом.
Это как собрать тысячи кусочков пазла, но без картинки, по которой нужно его сложить. Именно так выглядит ситуация с современными данными о мозге: фрагменты есть, связи между ними — нет.
Например, сегодня с высокой вероятностью можно определить, находится ли человек в сознании, и даже — каково его содержание.
А пока продолжим обсуждение, ведь вопрос сознания касается не только одной нейронауки.
В медицине важно понимать границу между «есть сознание» или его нет. От этого понимания зависят ключевые решения в ситуациях искусственной вентиляции, вегетативного состояния, минимального сознания или искусственной комы. Без чёткого критерия можно либо оборвать жизнь слишком рано, либо продлевать страдание впустую.
Понимание природы сознания необходимо для фармакологии, чтобы правильно подобрать лечение и коррекцию психопатологических состояний, диагностики аутизма, диссоциативных состояний или, например, при восстановлении после инсульта и тяжёлых травм мозга.
Понимание, что такое сознание, особенно важно сейчас, когда искусственный интеллект стремительно развивается. Чем мощнее у нас технологии, тем актуальнее этот вопрос.
Не понимая, что делает систему сознательной, мы не знаем может ли оно вспыхнуть самопроизвольно. Технологии продвигаются так стремительно, что уже возникают «граничные случаи». В 2022-м году инженер Google публично заявил, будто языковая модель LaMDA «хочет, чтобы её не отключали».
Даже если это была иллюзия, сам факт показывает: мы не знаем, может ли сознание «вспыхнуть» в программном коде спонтанно и как это вовремя распознать. И если это произойдет, сможем ли мы удержать этот процесс под контролем.
Мы рискуем опоздать с ответом на пугающий многих вопрос: не воплотится ли сценарий «Скайнета», «Матрицы» или других техно-апокалипсисов, которые так любит снимать Голливуд?
Вопрос сознания затрагивает и права животных. Если сознание не уникально только для человека, где проходит граница между нами.
Есть ли сознание у дельфинов, слонов, приматов или лабораторных мышей? От этого зависит приемлемость экспериментов и условий их содержания.
В буддийской традиции животные рассматриваются как живые существа, способные к перерождению и потому заслуживающие уважения: они боятся боли и смерти так же, как и мы.
Современные исследования подтверждают эту интуицию: у пчёл, например, обнаружены нейромедиаторные системы, которые действуют как естественные анальгетики. А это означает, что насекомые не только избегают повреждений, если они обладают внутренними механизмами уменьшения боли, значит они ее ощущают.
И если живой организм стремится облегчить свое страдание, возникают вопросы: не сопровождается ли такая реакция субъективным опытом, есть ли у животных внутренний мир?
Далай-лама: в многочисленных диалогах с нейробиологами подчёркивает, что любое существо, способное переживать страдание, заслуживает сострадания и моральной защиты.
В психологии множество школ и подходов во многом возникло именно потому, что каждая рассматривает свой «фрагмент» сознания — чувства, мысли, тело или поведение. Пока природа «я» остаётся неясной, невозможно выстроить общую диагностическую систему и оценивать методы так же строго, как это делают в медицине. В итоге каждый психолог работает со своим частным «кусочком» сознания, а сравнивать и объединять результаты невозможно.
Вопрос свободы воли и ответственности важны и в социальных отношениях и тесно связаны с сознанием.
В суде мы предполагаем, что человек мог «поступить иначе», поэтому различаем вину, наказание и возможность исправления.
В воспитании ребёнка мы верим, что он способен осознанно выбирать и учиться на ошибках — иначе сама идея воспитания теряет смысл.
Даже в собственной самооценке каждый из нас опирается на ощущение: «я могу это сделать».
И поэтому теория сознания важна не только для науки но и для каждого из нас. Любое утверждение, что сознание иллюзия или полностью определяется бессознательными процессами в мозге, повлияет на отношение к правосудию, педагогике, морали и этике.
Научная картина мира тоже зависит от того, считаем ли мы сознание материальным или нет.
Современная наука оперирует тем, что можно измерить «снаружи» — полями, частицами, энергией и так далее. Субъективный опыт, переживания и внутренний мир остаются за кадром.
Поэтому полная теория сознания должна либо показать, как «сознание» выводится из этих объективных величин, либо предложить расширить сам понятийный аппарат науки.
Сознание поднимает важные экзистенциональные вопросы. От понимания «кто мы» зависят наша мораль, смысл жизни, и наша ответственность за то, что мы делаем на этой планете.
Неопределённость порождает спекуляции — от мистических практик до псевдонаучных «техник просветления».
Пока природа сознания остаётся загадкой, все эти области продолжают работать на пробелах и допущениях.
Иными словами, пока мы не понимаем природу сознания, мы не можем уверенно решать, что такое страдание, кто несёт ответственность, где проходят моральные границы и как безопасно развивать технологии. Это не просто теоретический пробел — это важный вопрос для многих аспектов человеческой жизни. Вот почему так важна сильная теория сознания.
Вопрос, который занимал умы от шаманов и философов Древней Греции до Рене Декарта и Дэвида Чалмерса сегодня превращается в ключевой. Благодаря стремительному росту технологий, которые на наших глазах сближают фантастику и реальность нам важно понимать природу сознания как никогда.
Но это не только задачи, это еще и возможности, четкая, убедительная модель сознания откроет новые горизонты сразу для многих отраслей науки и техники, позволяя точнее лечить заболевания мозга и психопатологии, создавать более надёжный искусственный интеллект, формулировать взвешенные этические стандарты и глубже понимать место человека во Вселенной.
Чуть попозже мы еще вернёмся к примеру с водителем и покажем, как теория отвечает на вопрос: почему одни процессы становятся осознанными, а другие — нет, и что делает их переживаемыми.
В первых лекциях этого курса я рассказала, что наша Теория выходит за пределы одной лишь нейронной сети и даже всего тела. Мы охватываем всю эволюционную линию Homo sapiens — от первых молекул РНК до современного человека. Такой масштабный подход позволяет решить трудную проблему сознания.
Мы с Вами отправимся на четыре миллиарда лет назад и проследим, как из чисто материальных процессов — через цепочку генетических, экологических, поведенческих, социальных, нейробиологических и психологических изменений — постепенно возник феноменальный опыт.
Совокупность этих данных показывает: сознание не побочный продукт, а эволюционно необходимая функция, отбиравшаяся природой и достигшая максимальной реализации именно в человеческой линии.
Но чтобы эти разрозненные факты сложились в единое объяснение, нужна концептуальная рамка. Её мы разберём во втором разделе этого курса, где я подробно объясню решение, предлагаемое Теорией времени и сознания.
В третьем и четвёртом блоках мы ответим на вопросы, зачем организму боль и наслаждение и какие физиологические процессы за ними стоят, а завершит наш курс обсуждение вопроса свободы воли и перспектив будущего человечества в мире технологий.
Но самое интересное, что даже после того, как данные современной науки в рамках Теории времени и сознания сместят спор «материализм против дуализма» в пользу материальной онтологии человеческого сознания, сама философская дилемма никуда не исчезнет — она просто отодвинется на шаг глубже.
Наш подход охватывает эволюционную цепочку от первых РНК до линии Homo sapiens и показывает, как материальные процессы порождают субъективный опыт. Но то, что именно сформировало первые самокопирующиеся молекулы РНК — как, где и почему вспыхнула сама жизнь — остаётся загадкой ещё большего масштаба, чем сознание.
За пределами «мира РНК» начинается область, где все теории пока молчат, а привычные рамки материализма и дуализма придётся расширять заново.
О философии сознания и ее перспективах в рамках Теории времени и сознания мы еще подробно поговорим в заключительной лекции второго блока этого курса.
В самом начале, когда я только начала заниматься вопросами сознания, мне было не до конца понятно, зачем вообще нужны все эти мысленные эксперименты — про Мэри, которая никогда не видела красный цвет. Про философского зомби, у которого есть всё, кроме внутреннего мира. Или про китайскую комнату, где человек вроде бы «понимает» язык, но на самом деле только манипулирует символами.
Но я продолжала читать, слушать, смотреть — и особенно важным для меня стал авторский курс философа Вадима Валерьевича Васильева, доктора философских наук, профессора, член-кореспондента РАН.
Даже если я не уловила всех логических тонкостей, у меня появилось то, что я бы назвала интеллектуальным удовольствием. Ощущение, что ты входишь в мир, где простые вопросы оборачиваются глубокими противоречиями, и это не пугает, а вдохновляет. Всем, интересующимся вопросами сознания очень рекомендую прослушать этот курс.
Постепенно я пришла к важному для себя выводу: философия не даёт готовых ответов — но она делает, может быть, более важную вещь. Она подсвечивает слабые места и парадоксы в теориях, показывает, где именно у объяснений появляется шов, где логика начинает буксовать. И если теория не выдерживает этих вопросов и мысленных экспериментов, если она не способна даже сформулировать внятно, что происходит в момент переживания, — значит, ей или не хватает объяснительной полноты или она по сути не верна.
Мы с коллегами прошли по основным философским вопросам сознания и с уверенностью можем сказать, что Теория времени и сознания либо даёт на них прямой ответ, либо по крайней мере переводит их из категории загадок в категорию задач. А это — важнейшее различие.
Загадка парализует: ты не знаешь, с какой стороны подступиться. Задача, напротив, уже предполагает, что ты видишь хотя бы форму будущего решения — у него есть структура, направление и контур.
По завершению курса отдельное видео мы посвятим именно этому философскому аспекту — не только как проверке теории, но и потому, что философия всегда задаёт новые горизонты.
Потому что, даже если наши гипотезы подтвердятся, как это часто бывает, на смену старым вопросам придут новые.
Например: что вообще такое информация, которую ген пытается сохранить и передать? Где граница между физическим носителем и смыслом? Эти вопросы уже лежат за пределами биологии и подводят нас к следующему кругу — более глубокому, более тонкому, но уже внутри рабочей рамки.
И это, пожалуй, одно из самых вдохновляющих ощущений от теории — когда ты не просто приближаешься к ответу, а чувствуешь, что на горизонте вырастает следующий, более интересный вопрос.
В первом вводном блоке я, конечно, не могу сразу рассказать всю теорию и наши доводы — просто потому, что она охватывает слишком много уровней: от молекулярной биологии и эволюции до нейронауки, психологии и философии. Отдельно мы поговорим о теории диссипативных структур Ильи Пригожина, которая является рамкой нашей теории и позволяет объяснить, как происходит то самое, чудо, после которого рождается сознание человека.
Именно поэтому это не одно видео, а полноценный курс. Мы идём постепенно, блок за блоком, чтобы не потерять важные детали — и чтобы к концу курса вы могли не просто услышать ответ, а понять, откуда он берётся и почему он работает. Чтобы Вы смогли посмотреть, насколько Теория времени и сознания способна ответить на критические вопросы к существующим теориям сознания.
Делитесь Вашим мнением в комментариях, потому что теория проверяется только через открытый диалог — как критические замечания, так и конструктивную поддержку, новые идеи и независимые экспериментальные проверки.
И в следующем видео мы вернёмся к примеру с водителем и увидим, как Теория времени и сознания показывает: сознание — это материальный процесс, полностью объяснимый в рамках физики, биологии и нейронаук. А в дальнейшем мы шаг за шагом развернём, как из множества петель регуляции рождается целый внутренний мир — и как это знание может изменить наше представление о человеке, науке и будущем.
Спасибо за внимание.
До встречи в следующем ролике!