Здравствуйте, меня зовут Ажар Доненбаева, я – телесно-ориентированный психолог и сегодня я продолжу знакомить Вас с Теорией времени и сознания, соавтором которой я являюсь.

В первом видео мы уже обсудили, что для понимания поведения и разгадки тайны сознания необходимо рассматривать генетические, социальные, телесные и экологические факторы вместе.
Сегодня на примере изменений в строении глаза человека мы посмотрим, что развитие осознанности тесно связано с физиологией и это всегда эволюционный ответ на реальные условия жизни каждого конкретного вида. И уровень осознанности определяется как компромисс между биомеханикой, доступными ресурсами, затратами на поддержание и развитие мозга и сложностью социальных взаимоотношений.
У человека глаз устроен так, что он запускает «совместную эволюцию» зрения и мозга: чем богаче зрительный поток, тем выгоднее расширять кору — и наоборот.
В природе форма глаз, их расположение и даже форма зрачка у животных – определяют не только угол обзора и качество зрения, но и способ воспринимать этот мир. А картина мира всегда соответствует стратегии выживания вида.
У копытных, грызунов и многих водоплавающих глаза по бокам головы. Это даёт почти панорамный обзор без поворота шеи, но сужает бинокулярную зону спереди.
Бинокулярная зона — это область, которую оба глаза видят одновременно. Благодаря ей мозг строит единое объёмное изображение: проще оценивать размеры, расстояния и взаимное положение предметов.
При боковом расположении глаз обзор важнее деталей. Животные лучше улавливают движение вокруг и могут маневрировать практически в любую сторону. Детализированное изображение того, что происходит прямо перед ними для них вторично. Важнее вовремя заметить угрозу и не столкнуться с препятствиями при перемещении на большой скорости.
У пасущихся копытных этот панорамный обзор усиливает еще и геометрия зрачка. Горизонтальная щель зрачка тянет «полосу» резкости вдоль линии горизонта и при наклоне головы все равно остаётся параллельной земле.
Поэтому мозг таких животных активнее опирается на оптический поток во время движения. Они лучше различают длинные просветы в траве, направление уклонов местности и безопасные траектории бегства. Их зрение расширяет возможности выбора путей перемещения. Скорость важнее деталей, которые они практически не воспринимают.
У невысоких хищников, которые ведут охоту из засады, вертикальная щель зрачка и глаза, сведённые вперёд, позволяют следить за целью на расстоянии и точно рассчитывать дистанцию для рывка. Зрительный сигнал здесь приоритетно связан с быстрыми моторными программами захвата. Но такое зрение не поддерживает длительное созерцание сцены и удержание широкого горизонта. Картина мира таких животных сужена до коридора цели, вся остальная реальность быстро уходит в фон.
У активных дневных хищников — например, у орлов и гепардов — глаза словно «заточены под снайперский прицел». В центре их сетчатки есть зона максимальной чёткости, в этой зоны фоторецепторы упакованы очень плотно. А большой зрачок и сам по себе крупный глаз пропускают много света и дают высокое угловое разрешение.
Поэтому такие животные видят очень далеко и различают мельчайшие детали на огромных расстояниях. Их мозг удерживает крошечную цель и ведёт её по предполагаемой траектории, при этом животные отчасти жертвует шириной поля зрения ради точности наведения.
У ночных охотников, например, сов и кошачьих — на сетчатке преобладают палочки, а на дне глаза есть отражающий слой. Цветовое и тонкое детальное зрение у них уступают место высокой сумеречной чувствительности и распознанию движения.
Вертикальная щель у кошек расширяет «диафрагменный» диапазон — глаз гибко подстраивается под разное освещение.
Картина мира таких животных смещена в сторону обнаружения движения в сложных условиях видимости. Цвет для них вторичен: мир кажется обесцвеченным. Тонкая текстура уходит, остаются мягкие контуры и фон. Глубину они считывают по теням и движению. Это оптимально для охоты в сумерках, но не для цветного, детализированного дневного обзора.
Во всех этих примерах сама оптика глаза отбирает из окружающего мира то, что мозг использует как приоритетный вход.
Это может быть панорама, глубина, скорость или определенный цветовой спектр, как у пчел, которые видят ультрафиолет, но не воспринимают красный цвет.
Зрительному потоку животных как бы изначально соответствуют определенные нейронные приоритеты и моторика тела. Они выхватывают из богатой «картины мира» те объекты, которые важны для их стратегии выживания.
В этом смысле у человека зрение — наименее специализированное и наиболее универсальное в смысле восприятия окружающего мира. Мы можем выбирать «режим» зрения под разные задачи.
Как это связано с осознанностью?  Форма и строение глаза обеспечивают человеку гибкость и переключаемость восприятия. Наша большая бинокулярная зона, высокая центральная чёткость и хорошее различение цветов дают возможность смотреть на мир по-разному.
Мы можем в любой момент сменить приоритет: сначала отслеживать движение, затем форму, потом цвет и глубину. Корковые механизмы внимания перенастраивают фильтры и при необходимости подавляют автоматические отклики.
Орёл так не может: его оптика и зрительные цепи жёстко заточены под дальнюю точность и преследование. Зрение задаёт тактику охоты — и почти не позволяет её менять.
У большинства других животных физиология глаза и способ обработки зрительных сигналов гораздо жёстче «привязаны» к конкретному действию — поймать, убежать, держать дистанцию. Их зрительные области быстрее передают управление готовым моторным схемам.
Поэтому у нихсам способ видеть фактически предопределяет, что именно будет замечено и как это будет интерпретировано. Иными словами, у животных сама физиология глаза задаёт рамки восприятия.
Мы же можем и выслеживать цель, и сканировать панораму, и читать лицо на расстоянии вытянутой руки. Эта визуальная гибкость поддерживает поведенческую гибкость и расширяет возможности выбора. Если коротко: у человека более универсальная оптика, которая физиологически дает больше вариантов для выбора поведения.
Но строение глаза — это лишь один из фильтров восприятия: не менее важна и сама обработка зрительных сигналов мозгом.
Почти у всех позвоночных есть два режима их обработки. Первый, это быстрый, сенсомоторный путь, который работает по принципу «заметить — среагировать».  Он напрямую связывает сигнал от глаза с телесной реакцией и идёт через подкорковые структуры в обход полной корковой обработки.
Второй, медленный, распознающий путь зрительных сигналов проходит через таламус в зрительную кору и дальше в префронтальные зоны мозга, где ассоциативные нейронные связи позволяют определить «что я вижу» и «что с этим делать».
По скорости обработки есть важная общая картина: у многих животных быстрый маршрут короче и резче, чем у людей. У человека даже «мгновенный» ответ часто включает краткую оценку и может быть приторможен задачей. Утрата скорости реакции, это цена за больший объём интерпретации.
Медленный распознающий маршрут зрительных сигналов есть у многих видов, но его «вес» разный. У тех, кому критичны молниеносные решения (например, у мелких травоядных, рыб и амфибий, доминирует быстрый канал; анализ при этом короткий и бинарный: движется/не движется, хищник/не хищник, опасно/безопасно.
Врановые, попугаи, слоны и некоторые хищники демонстрируют элементы произвольного контроля. Но по длительности и гибкости управления взглядом человеческая система зрения остаётся в наибольшей степени «осознанной» и контролируемой.
У приматов, а особенно у человека, выросла ассоциативная надстройка. Она позволяет дольше удерживать объект в фокусе, сравнивать контекст, подавлять автоматические реакции и планировать многошаговые движения всего тела.
И здесь важнее не столько скорость, сколько объём и гибкость обработки зрительных сигналов. Приматы, как и мы, способны удерживать осмысленный взгляд на объекте, но их кора быстрее «отпускает» цель и внимание срывается на новый стимул. А вот человек может поддерживать произвольный фокус достаточно долго.
По физиологическим параметрам мы можем уступать многим животным. Орлу в зрительной ясности, зайцу в способности мгновенно маневрировать на ходу, но именно у человека есть наибольший диапазон выбора в определении того, что именно мы видим перед собой.
Возьмем, к примеру, яблоко. Для мозга не просто объект или картинка, которую мы видим. Это компактная «многослойная единица» памяти. Но то, как именно оно будет воспринято, зависит от вида животного и от степени его осознанности.
Для видов, которые им не питаются, это может быть лишь нейтральный силуэт в поле зрения. Для тех, кто связывает его с питанием, восприятие сразу включает сенсорные, мотивационные и контекстные цепи — животное прогнозирует вкус по внешнему виду и решает, стоит ли тратить силы на добычу.
Чем сложнее животное, тем большее количество участков мозга участвует в распознавании объекта.
У обезьяны при виде красного плода первичная и ассоциативная зрительная кора кодирует его форму и цвет, нижняя височная кора узнаёт объект как съедобный; миндалина даёт эмоциональную метку «сладко-приятно», вкусовая и обонятельная кора заранее «воспроизводят» ожидаемый вкус и запах.
Орбитофронтальная зона соединяет эти ощущения с предвкушением награды; гиппокамп добавляет воспоминания о насыщении, а префронтальная кора удерживает всю комбинацию в рабочей памяти, подготавливая действие.
Через внутреннюю работу нейронной сети вид яблока заставляет примата активно взаимодействовать с миром, искать палку, чтобы получить желаемый плод.
Но в человеческом мозге поверх этой сенсор-эмоциональной сети надстроен ещё и символический слой. Вид яблока у нас активирует области Вернике и Брока.
Мозг связывает яблоко с другими понятиями фрукт, витамины, польза. С культурными сюжетами, например, «яблоко раздора», законы «Ньютона», Адам и Ева. У нас возникают ассоциации с социальными сценариями, купить килограмм, «подарить учителю» и абстрактными метафорами, приятными воспоминаниями, мама, забота, лето, любовь.
Благодаря языку и культурной семантике одно и то же яблоко хранится у человека одновременно как вещь, вкус, слово, символ и социальный знак – и именно этот дополнительный, лингвистический и символический уровень делает человеческое зрительное восприятие качественно глубже, а возможности интерпретации объекта наблюдения намного шире чем у других животных, в том числе приматов.
В целом можно сказать, что человеческое зрение — самое управляемое изнутри именно потому, что оно – универсальное. Мы можем менять фокус, «режим» и смысл увиденного. Эта гибкость даёт свободу восприятия и время на выбор, чего почти нет у животных, чьи глаза специализированы и настроены под конкретные действия и образ жизни.
Поэтому Теория времени и сознания предлагает иную рамку для исследования сознания. Сознание человека отличается не столько качеством или интенсивностью ощущений, сколько степенью свободы в их интерпретации.
И эта свобода во многом зависит от физиологии. На примере глаза мы видим, что сам орган восприятия должен позволять видеть в объекте наблюдения несколько возможных вариантов.
И именно такой универсальный способ восприятия зрительных сигналов создает запрос на большее число «нейронов-аналитиков» и ассоциативных зон.
Чем богаче деталями стереокартинка на сетчатке, тем больше выигрыш от каждого нового миллиона синапсов, способных её распознать.
Так изменения в физиологии нашего глаза тянут за собой рост мозга и увеличение ассоциативных полей. А те в свою очередь связывают зрительный поток с моторикой кисти, речью и долговременной памятью.
Развитие такого аналитического зрения помогала нашим предкам аккуратно обтачивать каменные орудия, замечать мелкие трещины, разводить охру на стенах пещер и лучше считывать выражение лица соплеменников.
Неспециализированность и универсальность нашего зрения дает нам преимущества исследования мира. У животных многие параметры восприятия «прошиты» оптикой и рефлексами. У орла траекторию во многом «считает» оптика с двумя зонами максимальной чёткости — реакция почти баллистическая. У лемуров крупные, светочувствительные глаза и жёсткая связка «заметил движение — прыгнул». Зрительный сигнал у них напрямую включает прыжковую программу.
У человека особенно развита способность «считывать» геометрию пространства прямо перед собой, потому что у нас меньше встроенной геометрии, зато больше корковых вычислений. Мы считываем ближнюю геометрию, строим модель и можем в любой момент сменить стратегию. В этом нам помогает широкая бинокулярная зона и стереозрение.
Глаза у нас работают слаженно, они одновременно фокусируются и сводятся на объекте. Наш мозг закрепляет картинку, поэтому предметы кажутся нам стабильными, даже если меняется свет или угол обзора.
Благодаря этому мы сами восстанавливаем расстояния, размеры и углы на рабочей дистанции, как на вытянутой руке и дальше.
Преследующие хищники выигрывают в прицеле на цель, но платят «тулнельным» вниманием и потерей контекста. Пасущиеся виды получают панораму, но со слабой бинокулярной функцией и бедной метрической глубиной. Ночные охотники превосходят нас по чувствительности, но теряют цвет и тонкую форму.
Мы можем проверять свои оценки линейкой, уровнем, камерой или договорёнными единицами. Поэтому внутренняя модель увиденного нами мира не только детальна, но и проверяема.
Она не предзадана как у животных и постоянно калибруется нашими собственными действиями и измерениями. И потому наше зрение ближе всех к реальному многовариантному миру, чем узкоспециализированные «зрение» других видов.
Но у такой универсальности есть своя цена. Зрительная система человека снизила скорость первичной обработки, мы практически лишились сумеречного и ночного видения, сузили полезный угол обзора и чувствительность периферии. Мы отказались от многих «рефлекторных» преимуществ зрительной системы ради глубокой обработки того, что находится у нас прямо перед глазами.
Потеря быстроты зрительных рефлексов и широкий «слепой сектор» по краям сделали бы существование одиночного хищника невозможным, но и для социальных видов такие ограничения потребовали перестройки. Такие изменения в физиологии усилили зависимость от группы и тесную координацию внутри неё.
Скорость и ловкость передвижения по ветвям, которыми пользуются шимпанзе или макаки, стали для наших предков слишком опасными: мы уступили им в скорости и в реакции.
Таким образом, рост одних способностей всегда сопровождается сокращением или «аутсорсом» других. И именно коллективное взаимодействие позволяет человеческой линии удерживать этот баланс. Человек смог позволить себе такую дорогую и медлительную зрительно-корковую систему только потому, что параллельно возникли язык, кооперация и совместный уход за потомством. Группа превратила утраченные физические преимущества в социальный капитал, знания и интеллектуальные дивиденды.
С другой стороны, именно тонкая зрительная чувствительность и способность распознавать малейшие нюансы мимики сделали возможной развитую систему невербальной коммуникации. Ту самую основу сложных социальных взаимодействий, требующих всё большего когнитивного ресурса.
Позже эта же зрительная база стала фундаментом для таких культурных скачков, как письмо и чтение. Способность различать мельчайшие знаки под углом в доли градуса позволила человеку передавать информацию не только устно, но и в символической форме.
Это, в свою очередь, перестроило и укрепило зрительно-языковые сети мозга, сделав культуру частью нашей биологической эволюции.
Таким образом, уникальная особенность человеческого зрения и увеличения ассоциативных связей в мозге — две стороны одной эволюционной стратегии выживания нашего вида.
Всё это стало возможным только благодаря череде компромиссов: отказ от силы и скорости в пользу вычислительной мощности, отказ от одиночного мастерства в пользу коллективной безопасности и культурной передачи знаний.
Глаз, требуя всё большей нейронной поддержки, стимулировал рост коры, а усложнившийся мозг всё лучше использовал зрительные данные.
Получается такой взаимосвязанный цикл. Физиологические перестройки усиливают когнитивные способности, когнитивные способности — усложняют социальную организацию, а социальная организация дает возможность для дальнейших физиологических и нейронных усложнений.
И это мы рассмотрели только одно звено — изменение в строении глаза. А эволюция человека и появление у него сознания — это серия подобных балансировок, в которых физиология, когнитивные способности, экологическая ниша и социальная организация переплетены в единый процесс.
Поэтому мы не ищем одну конкретную «зону в мозге», ответственную за сознание— вместо этого мы пытаемся показать, как организм и среда, через сложную систему взаимных влияний и обратных связей, эволюционно формируют то, что мы называем собственным «я».
Дельфины, возможно даже превосходят нас по отдельным когнитивным показателям: их кора многослойна, а относительный вес мозга впечатляет.
Но водная среда, отсутствие свободных конечностей и почти полное ограничение зрительной коммуникации делают невозможным долговременное хранение и передачу материальной культуры и индивидуальных знаний — того «внешнего жёсткого диска», который ускоряет эволюцию сознания у людей.
У львов есть другое физиологическое ограничение: мощное тело и крайне узкая хищная ниша требуют строгой иерархии, чтобы прайд не распадался в межвидовой конкуренции. Крупная мускулатура «съедает» почти весь энергетический бюджет, так что для питания большого мозга не остаётся достаточных ресурсов.
Их стратегия выживания – это коллективная охота: чтобы повалить зебру или буйвола, львицы должны действовать синхронно, а добычу затем делят по установленному порядку.
В таких условиях социальные связи играют второстепенную роль, выжившие львята должны вырасти достаточно сильными, чтобы в будущем завоевать и удержать свой прайд — иначе они не смогут передать свои гены потомству. В результате у львов передаются гены самого «мощного», а не самого «умного и ловкого» хищника.
Это оставляет мало пространства для индивидуальных экспериментов и культурного накопления. Для выживания куда важнее сила, строгое распределение добычи и отсутствие конфликтов в прайде.
У видов, живущих под постоянной угрозой хищников — например, у антилоп — всё наоборот: детёныши уже через несколько часов после рождения встают на ноги и бегут за стадом.
Выживание важнее богатой внутренней эмоциональной жизни. Их моторика включается мгновенно и буквально «вшита» с рождения. Короткое детство не даёт времени на созревание коры — мозг остаётся простым, эмоций минимум, приоритет для них, это мгновенная реакция и ранее обнаружение хищника, а не ум и пластичность социальных связей.
Слоны демонстрируют высокий интеллект, но их массивность и отсутствие свободных конечностей не позволяют создавать и совершенствовать орудия. А без возможности «выгрузить» мысли в материальные артефакты, чтобы передать их другим, даже самый развитый мозг остаётся замкнутым в пределах жизни одной отельной взятой особи. Поэтому структуры мозга, развивающие мышление не будут поддержаны эволюцией.
Во всех этих случаях недостаёт ключевого совпадения: свободных конечностей, чтобы оперировать инструментами, гибкой социальной системы и окружающей среды, в которой доступность ресурсов и культура даёт прямое преимущество в выживании.
Только человеческая эволюционная линия получила все компоненты сразу. Именно поэтому именно у нас возникло то, что мы называем сознанием — способность опираться на коллективную память, знания, которые можно передавать не только через личное общение, но и через материальные носители. И только эта способность дает нам возможность непрерывно расширять собственные пределы.
Даже эта теория возникла потому, что у ее авторов есть возможность учиться у Ильи Романовича Пригожина, Рене Декарта, Аристотеля и у других великих умов, даже если их нет уже рядом с нами, потому что у нас есть их наследие.
Наши ближайшие родственники — бонобо и шимпанзе — за 7,5 миллионов лет так и не вышли на человеческий уровень когнитивных способностей. И дело здесь не только в окружающей среде.
Приматы, способны добывать пищу и в команде, и в одиночку, также как человек. Они тоже получают энергетическую и временную «форточку» для роста мозга и разнообразия поведения. Они способны на месть, коалиции и обман. Но у них тоже есть биомеханические ограничения, которые мы подробно разберём далее, в отдельном видео.
Но уже сейчас важно понять: ту «недостающую деталь», которую пытаются найти исключительно в мозге как ключ к появлению сознания — на самом деле невозможно выделить в одном месте.
Она распределена между телесной организацией, социальным устройством, генетическими предрасположенностями, условиями среды и, в конечном счёте, действием эволюционного отбора.
Современные теории сознания предлагают разные объяснительные стратегии, но ни одна из них не может дать окончательного ответа об эволюционном смысле сознания и не объясняют, как именно возникает переживание и как оно становится внутренним регулятором поведения.
А наша теория способна дать на это ответ. Переживание нужны именно для того, чтобы объединить в единую систему данные разных контуров самоорганизации, влияющих на поведение.
Наше тело это не только мозг, это автономный регуляторный контур иммунной, эндокринной, биомеханической, гуморальной, дыхательной, кровеносной, пищеварительной, детородной и других сетей.
Эти сети одновременно и связаны и могут работать независимо друг от друга. У них бывают свои собственные, иногда конкурирующие функции и цели. Материнский инстинкт может отключить инстинкт самосохранения.
Даже сама нервная система работает в симпатическом и парасимпатическом режимах. И в зависимости от того, какой режим сейчас у нас активен, меняются наше ситуативное поведение и выбор.
Наш мозг непрерывно отслеживает внутренние биохимические параметры, интегрирует сенсорные сигналы и поэтому активная телесная регуляция может менять генетические заданные контуры поведения. И наоборот, генетическая программа может не дать совершить тот или иной поступок.
Сегодня на примере глаза мы уже рассмотрели, как физиология может выступать ограничителем свободы выбора действий, но важны не только физиология и генетика.
Социальные и экологические факторы тоже оставляют заметный след даже там, где гены очень близко совпадают, например, у однояйцевых близнецов.
Классические исследования разлучённых близнецов — от «Джимов», выросших в разных семьях, до масштабного Миннесотского проекта — показывают удивительный баланс природы и воспитания.
Черты вроде темперамента, уровня интеллекта или предпочтений могут совпадать почти зеркально, подтверждая роль генетики.
Но различия в уровне образования, профессиональном выборе, отношении к риску или здоровью ясно отражают влияние семьи, культуры и экологии.
Это означает, что предельно близкий генетический материал формирует разные жизни, когда попадает в разные социальные и экологические контексты.
Экологические факторы, таки как климат, биогеохимия, биотические взаимодействия — тоже влияют на поведение.
Разные исследования показывают, что потепление даже на один градус повышает частоту драк и насильственных преступлений на 1–3 %.
Причины — от банального «больше людей и алкоголя на жаре» до нейрохимии: тепловой стресс поднимает уровень кортизола и адреналина, сбивает баланс серотонина. Механизмы пока до конца не известны, но статистика стабильна: чем выше температура, тем агрессивнее становятся люди.
У львов поведение меняется синхронно с колебаниями осадков. Во время засухи трава редеет, копытных у водопоев становится меньше — прайды расширяют территорию, растёт частота стычек и агрессивных «патрулей».
С дождями зебры и антилопы рассеиваются, поэтому еды хватает везде. И те же львы переходят в более доброжелательный режим: меньше драк, больше совместного отдыха и игр внутри прайда.
Оба случая показывают, как даже незначительные изменения климата, ресурсной доступности или плотности окружающих организмов могут перенастроить гормональный фон. А вместе с ним меняется и поведение от настороженно-доброжелательного до вспышек прямой агрессии.
Социальные факторы задают генетический «заказ» на конкретные модули мозга. Например, зеркальные нейроны, появляются там, где плотная социальная жизнь и совместное обучение делают мгновенное чтение чужих действий эволюционно выгодным. Без интенсивного обмена опытом такая сеть просто не окупила бы себя.
Генетическая петля определяет базовый ресурсный бюджет. Пока гены не обеспечат стабильное снабжение мозга энергией и строительными молекулами, ни одна из продвинутых схем обработки информации не закрепится.
Телесная петля часто выпадает из обсуждения в вопросах сознания. Поэтому мы с Вами сегодня подробно рассмотрели как физиология глаза предопределяет пределы возможности к осознанию мира.
Но телесный фактор также диктует, сколько сенсорных и моторных каналов нужно обслуживать и какую форму синаптической пластичности придётся поддерживать. Если тело у животного крупное, а движения энергоёмки, как у львов, развитие мозга упирается в потолок ещё до того, как разовьется культура группы. А именно она является ускорителем для развития когнитивных способностей вида.
Экологическая петля ограничивает и одновременно переопределяет все вышеперечисленные контуры, создавая новые ниши или закрывая старые. Она определяет хищническую нагрузку, доступность ресурсов, интенсивность внутри видовой и межвидовой конкуренции.
Главный вывод первых двух лекций состоит в том, что полноценная теория сознания должна модельно охватывать перекрёстные ограничения всех четырёх факторов. Генетического, телесного, группового и экологического.
Иначе она описывает лишь верхушку айсберга. Нейронные вычисления остаются как бы «обрезанными» и не учитывают их.
Кровеносная система, например, замыкает тепловой и метаболический контур в организме животных. Она доставляет кислород и питательные вещества, отводит тепло и шлаки. Но её состояние напрямую определяет работу мозга и темп психических процессов.
Изменения в одном контуре (скажем, сосудистом тонусе) мгновенно отражаются на других — эндокринных, нейронных, поведенческих — образуя цепочку реакций вплоть до психических искажений и заболеваний.
Сегодня мы ещё раз обсудили, что для понимания природы сознания важно найти общую рамку для самых разных феноменов — таких, что находятся на пересечении генетики, эндокринологии, психологии, философии, нейробиологии, биологии поведения и эволюции. На первый взгляд, объединить всё это в единую картину кажется невозможным.
Однако, нелинейная, неравновесная термодинамика Ильи Ромарновича Пригожина даёт нам общий язык, способный связывать данные эволюции, генетики, нейробиологии, эндокринологии и социологии в единую картину динамических, самоподдерживающихся петель обратной связи, в центре которых и проявляется то, что мы называем сознанием.
Один и ключевых тезисов Ильи Романовича как раз и позволяет понять, что любой контур саморегуляции может возникнуть спонтанно и охватывает лишь часть потоков, но влияют на другие контуры.
И именно поэтому мы смогли связали разрозненные данные — от генетики до философии — в единую динамическую модель. Сознание мы понимаем как диссипативную структуру, то есть особый порядок саморегуляции, возникший через ряд вложенных фазовых переходов — от молекул до культуры современного человека. Подробнее мы поговорим о самой теории времени и сознания во основной части курса, когда будем рассматривать каждую петлю обратной связи по отдельности.
В следующем видео мы продемонстрируем, как эти петли между собой взаимосвязаны. На примере с водителем мы покажем, как за считанные секунды управление поведением человека может перейти от автоматических контуров к сознательному контролю и обратно.
Также мы с вами разберём главный вопрос: является ли сознание материальным или нет. Мы посмотрим, почему именно этот вопрос является ключевым для понимания природы сознания. Почему вокруг него веками не утихают споры и как Теория времени и сознания может поставить в нем окончательную точку.
Спасибо за внимание! До встречи в следующем выпуске!