Здравствуйте! Меня зовут Ажар Доненбаева. Я телесно-ориентированный психолог и соавтор Теории времени и сознания.
Мы разработали гипотезу, которая, возможно, впервые даёт воспроизводимое и проверяемое объяснение природы человеческого сознания — в терминах биологии, эволюции и времени.
Сознание всегда было главной загадкой человеческого существования. Ещё в античности философы спорили о природе души: материальна ли она?
Как связаны тело и разум? Почему мы вообще способны чувствовать и мыслить? С тех пор прошло более двух тысяч лет, но суть вопроса не изменилась: что делает наше существование — сознательным? Где проходит граница между реакцией и переживанием? Есть ли сознание у животных? Почему одни процессы чувствуются изнутри, а другие — нет? И эти вопросы до сих пор нет окончательного научного ответа.
Теория времени и сознания объединяя биологию, эволюцию, нейронауку и феноменологию в единый процессуальный каркас — и способна дать верифицируемый ответ на фундаментальные вопросы: материально ли сознание и как именно оно возникает.
Если наша теория подтвердится, это будет настоящий прорыв, сопоставимый с открытием генома или квантовой теории.
Потому что речь идёт не просто о научной гипотезе, а об инструменте, который перевернёт наше понимание психики, лечения психических расстройств и саму возможность создания сознательного искусственного интеллекта.
Но если мы ошибаемся — покажите нам, где. Потому что такую сложную тему невозможно исследовать в одиночку. Мы открыто публикуем нашу модель и приглашаем к диалогу биологов, нейрофизиологов, психологов, философов и всех, кто интересуется загадкой сознания.
Сознание — это не абстракция. Оно лежит в основе медицины, права, этики, ИИ, психотерапии.
Без понимания природы сознания мы не можем точно ответить на фундаментальные вопросы: пациент в коме — он в сознании или нет? Человек с тяжёлым аутизмом — осознаёт ли он себя или просто действует по алгоритму? Искусственный интеллект — ощущает ли он, или только имитирует?
Понимание природы сознания даёт фундамент — не для догадок, а для знания. Не просто описывать поведение, а видеть: есть ли за ним переживание и сознание.
Сегодня существует множество подходов к объяснению сознания: нейронаучные, психологические, философские, информационные и даже квантовые.
Эти подходы помогают понять отдельные аспекты: внимание, память, восприятие, работу мозга. Но целостной картины всё ещё нет — главное остаётся неясным: почему возникает само переживание.
Почему мы чувствуем боль или радость, а не просто сигналы мозга.
И почему сами сигналы мозга сопровождаются ощущением «я есть, я существую».
Мы полагаем, что ответ кроется не в мозге как таковом, а в более широкой системе — в эволюционной траектории, ведущей к человеку. В той линии, где формируется способность воспринимать, осмысливать и направлять поведение на основе опыта.
И предлагаемый нами подход может дать ту недостающую рамку, которая позволит этим разрозненным элементам соединиться в целостную картину. Наша теория рассматривает сознание как инструмент сложной эволюции взаимодействий живых организмов с миром. И только в человеке эта история достигает особого уровня интеграции и самоотражения.
Возьмем наших ближайших родственников - шимпанзе.
Когда мы наблюдаем сложные формы поведения у приматов, например месть, возникает главный вопрос: есть ли у них сознание?
Ведь их действия так похожи на наши — но если они лишены осознания, в чём тогда, между нами, разница? Отдают ли приматы отчёт о своих действиях — или это просто автоматические реакции?
И это очень важные вопросы для понимания природы сознания, ведь если у приматов месть – это автоматическая реакция, то чем мы отличаемся от них, если их поведение так похоже на наше?
Приматы не могут нам ничего рассказать. Мы не можем напрямую спросить приматов о мотивах или переживаниях.
Но их поведение заставляет задуматься: оно балансирует между рефлексом и размышлением, между автоматизмом и тем, что уже похоже на внутреннюю жизнь.
Шимпанзе не просто способны мстить они могут запомнить обиду, вынашивая ответную реакцию в течение нескольких дней.
И тогда мы понимаем, что месть для них – это не просто форма агрессии.
Возникают вопросы, как примат решает, когда отомстить?
Почему он выжидает, анализирует ли он обстановку?
Требуется ли при этом какая-нибудь форма планирования и значит ли это, что у него есть понимание будущего?
Это очень хороший пример, чтобы увидеть, что знаний о работе нейронной сети, мозга или процессов вычисления и обработки информации, недостаточно чтобы понять, что именно стоит за поведением приматов.
Давайте посмотрим, как именно реагирует шимпанзе, если альфа-самец отбирает у него лакомый кусок.
На уровне тела и мозга мы можем описать процессы, происходящие с шимпанзе довольно подробно. Мы знаем, какие зоны мозга у него активируются и какие гормоны вырабатываются.
Чувство мести у примата рождается не в момент удара, а в цепочке, которая растягивается во времени.
Когда более высокоранговый сородич демонстративно отбирает пищу, примат одновременно испытывает несколько очень сильных эмоций, за которыми стоят древние инстинктивные реакции.
Примат испытывает гнев, потому что его лишили еды, гнев требует вернуть отнятое. Добавляется и грусть — разочарование оттого, что он не получил удовольствия, на которое уже рассчитывал: еда была в руках, но наслаждение сорвали. Одновременно он испытывает страх перед альфой, который диктует отступить.
Гнев мгновенно переводит тело шимпанзе в боевой режим: активируются миндалина и гипоталамус, в кровь выбрасываются адреналин и норадреналин, растут уровни тестостерона и вазопрессина. Сердце бьётся чаще, мышцы напрягаются — примат готов к атаке.
Но тут же включается глубинный страх перед альфой. Боковые ядра миндалины и префронтальная кора тормозят импульс гнева, а небольшой всплеск кортизола слегка гасит симпатический разгон, но общее возбуждение в теле не исчезает. Мотонейроны удерживают короткие мышечные волокна-антагонисты в лёгком сокращении. Получается изометрическое «застывание»: тело в тонусе, но это уже готовность к бегству, а не атаке.
Однако и гнев при этом не рассеивается: его подпитывает грусть-фрустрация от утраченного лакомства. Падение дофаминового сигнала в системе вознаграждения и активация островковой коры напоминают о потере и удерживают эмоциональное напряжение, не позволяя забыть об обиде.
У шимпанзе активируется лимбическая система: гиппокамп запоминает контекст, а система Поиска получает дофаминовое подкрепление вернуть утраченное. Но из-за иерархического запрета гипоталамус включает GABA-торможение, подавляя агрессию.
Поэтому ни гнев, ни страх, ни разочарование не исчезают, а трансформируются в долгосрочное чувство обиды: префронтально-стриатальные цепи удерживают образ обидчика и дофаминовый «долг».
Мозг примата «проигрывает» эпизод обиды во сне и бодрствовании, усиливая связь обидчика с недополученной наградой. Постепенно система Поиска начинает воспринимать месть как желанную цель.
Пока возможность отыграться опасна, дорсолатеральная кора и поясная извилина сдерживают моторную схему: кортизол остаётся приподнятым, но гнев не разряжается, его сдерживает страх.
Когда ситуация меняется – агрессор остался без союзников или беззащитен – контроль ослабевает, миндалина снимает тормоз со стволового шаблона, а дофамин резко возрастает: ожидаемое вознаграждение вот-вот станет реальным.
Бросок, удар, демонстративный крик или отнятое обратно лакомство сопровождаются у шимпанзе вспышкой опиоидов и дофамина – та самая «сладость мести», которую регистрируют микродиализ и фМРТ.
Гормональный фон приходит в норму, но новая связь – обидчик ↔ неприятный эпизод ↔ компенсирующая награда – остаётся в сети передней поясной, орбитофронтальной коры и стриатума, и при следующем конфликте цикл запускается быстрее, система вознаграждения фиксирует компенсацию, а память сохраняет эту цепочку для будущих конфликтов.
Кажется, что такое отсроченное и сложное поведение можно описать процессами в нейронных цепочках и выбросом нейромедиаторов. Но такое описание оставляет много вопросов.
Почему отомстить кажется «правильным» даже без выгоды? Месть часто не приводит к возврату отнятого — но примат всё равно мстит. Что его толкает на это, автоматическое поведение или внутренняя необходимость восстановления справедливости?
Подобные вопросы выходят за рамки нейронауки в узком смысле. Они касаются не только активности мозга, но и структуры мотивации, смысла действия и его роли в поведении целостного организма.
Если это поведение активируются нейронными цепями, тогда должны мстить все приматы, но мы видим, что мстят только некоторые особи, а другие — нет. Описание нейронных коррелятов не даст нам ответ на вопрос, есть ли «мстительные типы личности» у приматов и от чего это зависит?
Всё это ставит нас перед трудной границей. Мы видим поведение, которое выглядит как обида, осторожность, моральный расчёт. Но можем ли мы утверждать, что за ним стоит внутренний опыт, субъективное переживание, если примат не может нам о нем рассказать? Может ли он понимать, что делает?
Почему желание отомстить не может перебороть страх перед альфой, но одновременно примат от него не отказывается. Означает ли это, что шимпанзе понимает социальные нормы или все таки животное действует инстинктивно?
А если это инстинктивная реакция, почему тогда месть происходит тайно? Значит ли это, что примат может представить, как его поступок воспримут другие, если он хочет его скрыть?
Есть ли у него зачатки разума? Есть ли у шимпанзе чувство несправедливости? Или мы лишь проецируем своё собственное восприятие на их поведение? Может ли «обида» существовать у живых организмов, у которых нет слов, способных ее описать?
С этого и начинается проблема сознания: где проходит та черта между наблюдаемым действием и тем, что переживается изнутри? И как мы вообще можем узнать,
есть ли это «изнутри» — у кого-нибудь, кроме нас самих? Есть ли оно у приматов?
И если месть примата, это не просто реакция, а отложенное, целенаправленное действие — можно ли говорить о зачатках морали, памяти, об этике группы у шимпанзе?
Чтобы ответить на эти вопросы — о мотивах, социальных нормах, об обиде, когда еще нет слов ее выразить, о справедливости и планировании — одного подхода недостаточно. У каждого из объяснений может быть свой корень, и каждая наука даёт лишь часть понимания.
Авторы Теории времени и сознания полагают, что ответы существуют — но они распределены по разным уровням: от генетики до социальной нейробиологии, от эндокринологии до онтогенеза.
И задача не в том, чтобы выбрать один уровень, а в том, чтобы собрать их в целостную систему, где они взаимно уточняют друг друга.
Биология поведения показывает: у приматов публичное унижение вызывает агрессию — не как обиду, а как угрозу потери статуса. А статус определяет доступ к ресурсам, партнёрам и потомству.
В эволюционных терминах потеря статуса угрожает передаче генов, чем ниже ранг, тем меньше шансов на размножение, поэтому примат готов рисковать здоровьем и даже жизнью, чтобы сохранить ранг.
В брачный сезон или при появлении фертильных самок мстительное поведение усиливается — гормональный фон делает риск биологически оправданным.
Однако частота мстительного поведения еще зависит от вида приматов, возраста и социальной среды.
Молодые и старые шимпанзе чаще избегают риска, даже если физически способны мстить.
Здесь вступает в силу простой эволюционный расчёт, молодому и старику травма или изгнание более опасны, чем вопрос размножения, которое ещё не наступило или уже почти прошло, поэтому им нападать невыгодно.
У шимпанзе и других приматов страх перед альфа-самцом возникает даже у тех, кто никогда не подвергался нападению. Это не только личный опыт, но и результат трёх параллельных механизмов. И он рождается не только из согласованной работы мозговых контуров, которые образуют лишь один из слоёв регуляции.
Во-первых, это врожденный перцептивный шаблон. Зрительно-слуховые нейронные ансамбли мгновенно выделяют признаки доминанта – широкую грудь, прямой взгляд, властный крик. Они запускают стволовой стресс-каскад при наличии стимула, так что тело съёживается ещё до осознания угрозы.
Это поле эволюционной биологии, генетики поведения и сенсорной нейронауки.
Во-вторых, обучение наблюдением. В детстве шимпанзе десятки раз видит, как мать уступает дорогу вожаку или получает удар. Миндалина каждый раз фиксирует эти случаи как эмпирические данные основанные на механизмах наблюдения за опытом других. И вскоре одного силуэта альфы на горизонте будет достаточно для вспышки тревоги.
Здесь вступают в силу социальная нейронаука, когнитивная этология и психология обучения.
В-третьих, социально-эндокринное подкрепление: высокий ранг альфы формирует у остальных стабильный гормональный профиль – повышенный кортизол и подавленный тестостерон – из-за чего организм животных ощущает себя слабее, чем есть на самом деле, и автоматически выбирает избегание.
Чтобы разобраться, как гормональный фон определяет поведение, нам опять нужно обратиться к поведенческой эндокринологии и социальной нейробиологии.
Пока активен хотя бы один из этих каналов, даже сильный, но низкостатусный самец испытывает непроизвольный страх перед альфа-самцом.
Даже один эпизод поведения — вроде отсроченной мести альфа-самцу — уже выводит нас за пределы нейронауки.
Здесь пересекаются сразу несколько уровней: поведенческая биология, генетика, эндокринология, социальная нейробиология и обучение через наблюдение.
Только в комплексе становится понятно, почему даже сильный примат будет мстить украдкой или дождётся момента, когда обидчик окажется в уязвимом положении.
Более того, чтобы формировать такие чувства, как мстительность, особи нужен не только развитый мозг, но и предсказуемая социальная среда. Она позволяет установить связь между действием и его последствиями.
У мартышек, живущих в жёсткой иерархии без стабильной поддержки, такие связи не формируются.
В отсутствие надёжной материнской поддержки каждый приём пищи может быть отнят, а агрессия со стороны более высокоранговых особей часто оказывается непредсказуемой и не подкрепляется логикой «причина — следствие». Устойчивых коалиций и союзников нет.
В такой среде миндалина мартышек остаётся в режиме повышенной бдительности. Всплески глюкокортикоидов, например кортизола, случаются чаще и держатся дольше, чем в более устойчивых социальных группах шимпанзе, поэтому средний гормональный фон у взрослых самцов мартышек заметно выше. Дофаминовые “подкрепляющие” выбросы, связанные с безопасным получением награды, напротив, редки и коротки.
Эмоции остаются реактивными — краткие вспышки страха или гнева быстро гаснут и не превращаются в устойчивое поведение.
Проще говоря награды мало, дофаминовые пики редки, следовательно — меньше шансов закрепить стратегию мести.
Если альфа забирает еду у мартышки, она отскакивает, кричит, строит гримасы, но на безопасном расстоянии — и уже через минуту гормональный фон стабилизируются, мартышка словно забывает, что произошло.
Ее память не фиксирует эпизод с отъемом еды и долгосрочная стратегия, как у шимпанзе не выстраивается. Ни неокортекс, ни миндалина мартышки не удерживают все три эмоции одновременно. Короткая, но неэффективная вспышка гнева «сжигает» гормональный коктейль, после чего физиология быстро откатывается к исходному уровню.
В результате эмоциональные состояния — тревога, страх, подчинение, агрессия — носят кратковременный, реактивный характер. Они возникают ситуативно и быстро угасают, не превращаясь в устойчивые модели поведения.
Социальная среда у мартышек не позволяет развиться стратегическому поведению, такому как мстительность, — поскольку их мозг не получает необходимой информации для построения причинно-следственных связей в социальном контексте.
У видов с жёсткой линейной иерархией —вроде мартышек, макак, верветок и зелёных монки — агрессия служит регулярной «проверкой ранга». Их матери почти не вмешиваются, а союзники меняются от конфликта к конфликту, поэтому низкоранговым остаётся лишь угадывать, прилетит ли наказание или нет. Тем более не выстраивается никакая связь наказания с действием самой мартышки, оно может прилететь просто так.
Повышенный кортизол и отсутствие устойчивых окситоциновых выбросов делают социальную среду химически непредсказуемой; в таких условиях стресс легко конвертируется в спонтанные вспышки агрессии, особенно со стороны доминантов, а поведение больше напоминает необдуманное, то есть остается ситуативным и стихийным.
Из‑за этой хаотичности гиппокамп и префронтальная кора молодой мартышки или макаки редко «прокручивают» один и тот же сценарий взаимодействия. Каждый ранг‑челлендж уникален, долговременные долги почти не накапливаются, а наказание выполняет функцию мгновенной разрядки, подтверждающего статус, но не запускает долговременную стратегию «ответа».
У шимпанзе всё устроено иначе. Хотя у самцов строгая иерархия, между ними складываются прочные и долговременные союзы и коалиции, а матери и взрослые союзники регулярно вмешиваются в конфликты, чтобы защитить детёнышей.
Важную роль в формировании поведения играет и «химия общения». Все приматы вычёсывают шерсть друг другу — это называется груммингом, — но частота и «социальный круг» различаются от вида к виду.
У макак и верветок сеансы грумминга короче и чаще ограничены родственниками или ближайшими по рангу.
А у шимпанзе длительное вычёсывание нередко происходит и между неродственными особями: так они буквально «цементируют» на гормональном уровне политические альянсы. После грумминга у шимпанзе скачок окситоцина фиксируют значительно чаще, а тревожность группы заметно падает — именно поэтому доверительные связи в их сообществах устойчивее.
Эти эпизоды повторяются по многу раз в день, и мозг детёныша успевает как бы «запомнить» устойчивую схему: кто подаст сигнал, кто поможет, а кто может наказать. Такие предсказуемые социальные паттерны становятся основой для более сложных стратегий взаимодействия.
На этой когнитивной площадке у шимпанзе или других высших приматов и появляется пространство для отложенного и адресного наказания, такого как месть.
В лабораторных играх шимпанзе мстят именно тому, кто отнял их ресурс, но равнодушны к абстрактным «несправедливым» исходам, то есть действуют расчетливо, а не из мимолётной злости.
В дикой природе фиксированы и более сложные примеры: сбор камней «на завтра» для демонстративной атаки, засады на конкретных обидчиков и коалиционные реванши, откладывающиеся на часы и даже дни.
Поэтому, там, где социальные связи хрупки как у мартышек, наказание хаотично и служит моментальной демонстрации силы.
Там, где связи долговременны, как у шимпанзе, любое наказание проходит через фильтр альянсов и памяти о долгах: случайных ударов почти нет, а месть превращается в тонкий инструмент восстановления баланса.
Получается, мы выходим на уровень онтогенеза, социальных связей и экологии: условия раннего развития, доступность ресурсов и структура группы формируют структуру мозга.
У шимпанзе, по сравнению с мартышками, мозг объективно «социальнее». У них увеличена префронтальная кора, усложнены ассоциативные сети, появляются специализированные веретённые нейроны, быстро считывающие намерения других.
Но чтобы эти возможности полностью реализовались, нужна также благоприятная среда — достаток пищи, стабильная иерархия, надёжные связи с матерью и группой.
Там, где ресурсов мало или порядок нестабилен, даже «потенциально сложный» мозг будет обучаться на коротких, реактивных сценариях, нейронные связи в миндалине и коре будут беднее, а социальные отношения останутся более примитивными.
Даже на одном примере мести у шимпанзе мы можем увидеть, что нейронаучного, психологического, философского или любого иного подхода недостаточно для полного объяснения поведения даже примата. Это всегда результат взаимодействия разных уровней регуляции:
• Нейронная сеть — обеспечивает восприятие, обучение, быструю адаптацию и реакцию на внешние сигналы. Но ее развитие и количество нейронных связей зависит от социального окружения, среды, доступности ресурсов и других факторов.
• Генетический код— задаёт архитектуру организма, врождённые стратегии, базовую направленность на поиск ресурсов и размножение.
• Гуморальная система — регулирует метаболизм и поддерживает стабильность внутренней среды.
Например, у крыс гормональный фон, заложенный в детстве, влияет на поведение: детёныши, которых мать чаще вылизывала, вырастают менее тревожными и более стрессоустойчивыми. Это связано с изменениями в уровне кортизола и чувствительности к нему.
Здесь важны не только нейронные структуры, но и эпигенетические изменения и онтогенез — они формируют устойчивые поведенческие паттерны взрослой особи.
• Эндокринная система — управляет долгосрочными процессами через гормоны, влияя на поведение, развитие и эмоциональный тонус.
Это уже специализированная подсистема гуморальной, в которой железы внутренней секреции (щитовидная, половые, надпочечники и т.д.) выделяют гормоны, влияющие на долговременные изменения: развитие, половое созревание, степень агрессии или тревожности, влияя таким образом на поведение.
Важно не только влияние «сверху вниз» (от тела к поведению), но и обратная связь: смена социального положения, например повышение ранга в иерархии стаи, изменяет гормональный фон животного, а он, в свою очередь, перестраивает поведенческие стратегии.
Фазы развития, а также нарушения в работе отдельных органов, могут оказывать прямое влияние на поведение во взрослом возрасте.
Как в примере с местью: молодой самец с ещё неустоявшимся гормональным профилем может предпочесть не мстить, выбрав поведение, соответствующее его текущему гормональному статусу, хотя физиологически он это способен напасть на альфу.
Похожий эффект видно и при сбоях эндокринных органов: например, удаление семенников у взрослого самца макаки (или опухоль, подавляющая их функцию) резко снижает уровень тестостерона, — вместе с ним исчезают доминантное поведение и агрессивные демонстрации; заместительная терапия тестостероном возвращает и гормональный фон, и связанные с ним поведенческие паттерны.
• Иммунная система — не только защищает организм, но и активно взаимодействует с нервной системой, влияя на поведение через цитокины. Цитокины, высвобождаемые при воспалении, пробиваются через гематоэнцефалический барьер и перестраивают нейронные сети.
Поэтому, например, при заболевании гриппом мы ощущаем не только жар, но и апатию, раздражительность, «туман» в памяти: мозг переводит тело в поведенческий режим экономии энергии, чтобы ресурсы шли на восстановление.
• Социальная структура вида задаёт контекст: правила, ограничения, поддержку, угрозу, обучение, распределение ресурсов и возможность формирования долгосрочных объектных отношений.
• Экологическая среда — определяет условия выживания, доступность ресурсов, плотность популяции и уровень конкуренции.
Когда ресурсы ограничены и непредсказуемы, социум «ужесточается»: фиксированная иерархия сводит к минимуму время и энергию на постоянное делёжки еды и партнёров, поэтому индивидуальные стратегии почти не закрепляются — всем приходится подстраиваться под жёсткий порядок стаи.
При высокой конкуренции, как у львов, власть удерживают обладатели физического превосходства, что напрямую отражается на развитии мозга вида — меньше потребность в коалиционном мышлении означает меньше ассоциативных связей.
Проблема в том, что поведение не принадлежит ни одной из этих систем целиком. Мы видим агрессию — и не можем с ходу сказать, это гормональный сдвиг, нейронный паттерн, иммунный ответ или реакция на изменение ранга в социальной группе.
Всё происходит одновременно, в переплетении уровней, каждый из которых «говорит» на своём языке: один — через гены и белки, другой — через потенциалы действия и синапсы, третий — через гормональные волны, четвёртый — через правила распределения ресурсов и доступа к размножению.
И пока у нас нет общей модели, объясняющей,
как и когда один уровень становится ведущим, а другие — фоновыми, интерпретация поведения остаётся фрагментарной.
Именно поэтому нам нужна теория, которая может соединить эти разнородные данные в единую динамическую картину.Неравновесная термодинамика, разработанная нобелевским лауреатом Ильей Романовичем Пригожиным, служит в нашей работе методологической основой
. Именно в её рамках уже описаны петли обратной связи, самоорганизация в хаотических потоках и устойчивые — диссипативные — структуры, возникающие из флуктуаций (так называются случайные отклонения от нормы), которые оказываются поддерживаемыми постоянным обменом энергией и информацией, поэтому закрепляются.
Все эти понятия позволяют показать, как генетические, нейронные, иммунные, эндокринные, телесные и социальные контуры переплетаются в единую сеть процессов и как на их пересечении проявляется поведение у животных и феномен сознания у человека.
Илья Романович говорил, что рассуждение о живом, игнорирующее процессуально-неравновесные структуры, обречено на метафизические круги. Следуя его наследию, мы описываем сознание именно через призму неравновесной термодинамики, прослеживая, как перечисленные контуры взаимно влияют друг на друга и формируют целостное переживание.
Интеграция «живой» динамики с неравновесной термодинамикой уже реализована в теории предсказательного кодирования и связанном с ней «принципе свободной энергии» Карла Фристона.
В этой модели мозг рассматривается как открытая, самоорганизующаяся диссипативная система. Он непрерывно обменивается энергией и информацией, минимизируя расхождения между внутренними предсказаниями и сенсорным потоком.
Петли обратной связи, случайные изменения и устойчивые структуры из рамки неравновесной термодинамики здесь уже получили строгую математическую формулировку и описывают регуляцию на нейронном, телесном и поведенческом уровнях.
Однако теория предсказательного кодирования не объяснит, почему пожилой шимпанзе отказывается от мести. Мы уже обсудили, что возраст особи меняет ее гормональный профиль: снижается тестостерон, растёт кортизол — и именно эндокринный сдвиг, а не сенсорные ошибки, переключает стратегию «атаковать» на стратегию «избежать риска». Такие гормонально-социальные петли находятся вне поля зрения предсказательного кодирования.
Теория времени и сознания закрывает этот пробел. Она рассматривает целостный организм-в-мире, где генетические, иммунные, эндокринные, телесно-кинетические и социальные контуры соединены единой неравновесной динамикой, и именно их совместная работа формирует поле сознания.
Мы фокусируемся не на вычислительном «уравнении ошибки» в нейронной сети, а рассматриваем ее как одну, но не единственную петлю обратной связи.
Иными словами, предсказательное кодирование показывает,
что мозг внутренне стабилизируется, а наша теория рассматривает
за счёт чего эта стабилизация нарушается и пересобирается на перекрёстке генетических программ, тела, мозга, среды и социальных связей, где и вспыхивает феномен сознания.
Большинство существующих теорий сознания выросло в рамках когнитивной науки, нейрофизиологии и аналитической философии, где главное внимание исторически сосредоточено на том, что происходит «здесь и сейчас» в мозге: нейронные корреляты, архитектуры внимания, глобальные рабочие пространства, феноменальные поля и так далее.
Генетическая петля и неравновесная термодинамика лежат на другом временном и исследовательском горизонте, требуя учитывать миллионы лет эволюции, метаболические бюджеты и молекулярные ограничения.
Эти уровни трудно интегрировать в экспериментальные парадигмы, ориентированные на миллисекунды и картирование сетевой активности.
Кроме того, интеллектуальные традиции разделены: биохимики и эволюционные биологи редко пишут о субъективном опыте, а философы сознания почти не разрабатывают модели репарации ДНК.
Поэтому, когда формировались основные школы – от функционализма до глобального рабочего пространства и предсказательного кодирования – они опирались на ближайшие объяснительные ресурсы: мозг как вычислитель, нейроны как символы, сознание как программный модуль.
Авторы Теории времени и сознания предлагают новый взгляд, который, по сути растворяет трудную проблему сознания, потому что выходит за рамки дуальной системы сознание и мозг, сознание и тело и рассматривает эволюцию сознания человека от первых РНК до линии гомо сапиенс как взаимного влияния, перекрёстного регулирования и переплетения генетических, телесных, социальных и экологических факторов.
Любой вид живых организмов от бактерий до человека – это всегда баланс между выгодой в сложности организации и ее энергетической ценой, это продукт эволюционной самоорганизации всех этих сетей, где нейронная сеть играет ключевую для линии животных, но не единственную роль.
Это не дуализм и не редукционизм. Это многоуровневая эмерджентность, где сознание – не случайный побочный продукт, а закономерный результат взаимодействия множества сетей и потоков информации.
Наша теория позволяет ответить на вопросы, которые долгие годы считались неразрешимыми. Мы считаем, что она может стать основой для нового понимания сознания — и именно поэтому мы записали этот курс.
Он состоит из четырёх блоков:
- В первом мы разберёмся, почему вообще существует проблема сознания, и почему её не удаётся решить в существующих рамках.
- Во втором — подробно рассмотрим предлагаемое нами решение: как работает Теория времени и сознания, как она объясняет трудную проблему, qualia, границы знаний, и почему философия сознания всё равно остаётся необходимой.
- Третий блок будет физиологическим: мы разберёмся в уровнях регуляции — инстинктах, эмоциях, чувствах — и на этом фоне вы сможете лучше понять себя и других.
- А в четвёртом — проследим эволюцию человеческого сознания: как за 7 миллионов лет обезьяна стала человеком. Поговорим о свободе воли, и о том, возможно ли создать искусственный интеллект с настоящим сознанием.
Это видео — ознакомительное. В нём мы обозначили наш подход к пониманию сознания. Надеюсь, оно было познавательным. А дальше будет ещё интереснее: в следующем выпуске мы разберём как изменение физиологии только глаза повлияло на возникновение сознания у человека.
А последующих видео мы затронем суть проблемы сознания, покажем, почему она важна не только для науки, но и для каждого из нас, а также проследим, как менялись взгляды на сознание от античности до современных теорий.
Спасибо за внимание! Если вас заинтересовала Теория времени и сознания, полный комплект материалов — статьи, графики и открытые данные — мы будем регулярно публиковать на сайте и в телеграмм канале теории.
До встречи в следующей лекции!
